Чандравати

Бе­рега во­до­ема пок­ры­лись цве­тами чам­пы и на­геш-ва­ра.

— Кто ты, юно­ша, ло­ма­ющий вет­ви кус­тов и оби­ра­ющий с них цве­ты? — спро­сила Чан­дра­вати,

— Я жи­ву на том бе­регу ре­ки, — от­ве­чал Джай­чан­дра. — А ты са­ма, ми­лая де­вуш­ка, за­чем со­бира­ешь цве­ты ма­лати?

— Я приш­ла сю­да ра­но ут­ром за цве­тами для сво­его от­ца. Он под­не­сет их Ши­ве в хра­ме во вре­мя пуд­жи, — ска­зала Чан­дра­вати.

Они со­бира­ли са­мые све­жие и са­мые кра­сивые цве­ты. В трос­тни­ковой кор­зинке Чан­дра­вати ле­жали пун­цо­вые джа­вы, жел­тые чам­пы и ган­дхи раз­личных от­тенков — бе­лые, жел­тые и крас­ные; ря­дом кра­сова­лись го­лубые апа­ражи­ты и ата­ши в фор­ме по­луме­сяца. Не бы­ли так­же за­быты чуд­ные цве­ты мал­ли­ки и аро­мат­ные цве­ты ма­лати.

С тех пор Чан­дра­вати и Джай­чан­дра ста­ли со­бирать цве­ты вдво­ем. Каж­дый день, ут­ром и ве­чером, они встре­чались у во­до­ема, и ник­то не до­гады­вал­ся об их встре­чах.

Ког­да Чан­дре хо­телось сор­вать цве­ты с вы­соких вет­вей ма­лати, Джай­чан­дра при­гибал ду­шис­тые вет­ви, что­бы де­вуш­ка мог­ла выб­рать са­мые кра­сивые и круп­ные соц­ве­тия.

И вот од­нажды на рас­све­те Чан­дра­вати соб­ра­ла мно­го цве­тов, но на этот раз уже не для от­ца. Она сви­ла из них гир­лянду и на­дела ее на шею юно­ше.

Впер­вые Джай­чан­дра на­писал ей лю­бов­ное пос­ла­ние на ле­пес­тках цве­тов.

В это ко­рот­кое пись­мо он вло­жил всю свою ду­шу:

«Зна­ешь ли, де­вуш­ка, как я тос­кую в оди­ночес­тве? Ког­да ты уш­ла, ве­селый мир цве­тов по­мерк в мо­их гла­зах. У те­бя стро­гий отец, и он бе­режет те­бя пу­ще гла­за. А мои ро­дите­ли дав­но умер­ли, и я жи­ву в до­ме дя­ди. Как рас­ска­зать те­бе, что про­ис­хо­дит со мною? С то­го дня, как мы повс­тре­чались, я сам не свой. Как ты ко мне от­но­сишь­ся? Ес­ли у ме­ня есть хоть ма­лей­шая на­деж­да наз­вать те­бя сво­ей не­вес­той, я по­ложу все, что у ме­ня есть, к тво­им сто­пам и ста­ну ра­бом тво­их же­ланий. Ес­ли же нет, я не ста­ну боль­ше со­бирать цве­ты и, прос­тившись с то­бой, уй­ду в даль­ние стра­ны».

Над го­ризон­том под­нялся жел­тый диск сол­нца. По­лус­кры­тое лег­ки­ми об­ла­ками, оно зас­верка­ло зо­лотом на не­бос­кло­не и ок­ра­сило все в зо­лотис­тый цвет.

Ког­да ночь от­сту­пила, Чан­дра­вати вста­ла и, как обыч­но, от­пра­вилась со сво­ей кор­зинкой за ут­ренни­ми цве­тами. Сна­чала она наб­ра­ла ог­ненно-крас­ных цве­тов джа­вы для пуд­жи, а по­том ста­ла со­бирать бе­лые цве­ты с де­рева-бо­кул и ду­шис­тые ма­лати, что­бы свить из них гир­лянду для Джай­чан­дры.

В этот мо­мент по­явил­ся юно­ша со сво­им пись­мом, на­писан­ным на ле­пес­тках цве­тов.

— Ты так за­нята, де­вуш­ка, со­бирая эти прек­расные цве­ты. Поз­воль мне прер­вать твое за­нятие и ска­зать те­бе нес­коль­ко слов, — об­ра­тил­ся к ней Джай­чан­дра.

— Я уже наб­ра­ла дос­та­точ­но цве­тов. Пос­мотри на вос­ток, сол­нце под­ня­лось вы­соко, и я не мо­гу опаз­ды­вать. Отец ждет цве­ты, что­бы сот­во­рить мо­лит­ву Ши­ве, — от­ве­чала Чан­дра­вати.

— Ну что ж, я не ста­ну те­бя удер­жи­вать. Про­щай, быть мо­жет, нав­сегда, — ска­зал Джай­чан­дра.

Юно­ша вру­чил ей свое пос­ла­ние и уда­лил­ся, не ска­зав боль­ше ни сло­ва.

Цве­точ­ное пос­ла­ние юно­ши Чан­дра­вати за­вяза­ла в уго­лок сво­его са­ри и пош­ла в храм. Там она вы­мыла пол во­дой из свя­щен­ной Ган­ги. За­тем, по­вер­нувшись ли­цом к ал­та­рю, ра­зос­тла­ла ков­рик для от­ца, пос­та­вила в ва­зу цве­ты, рас­терла на кам­не ку­сочек сан­да­ла и при­гото­вила аро­мат­ную мазь.

И вот в храм во­шел Бан­ши­дас — отец Чан­дра­вати. Он сел пе­ред изоб­ра­жени­ем бо­га Ши­вы и стал про­сить его нис­послать до­чери счастье. Она уже всту­пила в по­ру юнос­ти, а под­хо­дяще­го же­ниха все не на­ходи­лось.

— О Ши­ва, о из­вечный! — мо­лил отец. — Бла­гос­ло­ви мое ди­тя. Каж­дый день я бу­ду при­носить те­бе лес­ные цве­ты и воз­ла­гать их пе­ред то­бою вмес­те с цве­тами мо­ей ду­ши — бла­гочес­ти­ем и ве­рой. Да­руй мне свою ми­лость и бла­гос­ло­ви Чан­дра­вати же­нихом, угод­ным ее сер­дцу. Я бед­ный че­ловек и не мо­гу дать за ней боль­шое при­даное. Ус­лышь мои мо­лит­вы, Ши­ва!

Воз­ло­жив Ши­ве цве­ток, отец Чан­дра­вати стал про­сить бо­га прис­лать не от­кла­дывая сва­та, ко­торый пред­ло­жил бы хо­роше­го же­ниха. Дру­гой цве­ток он воз­ло­жил, про­ся о том, что­бы же­них про­ис­хо­дил из поч­тенной семьи. Под­не­ся тре­тий цве­ток, он поп­ро­сил Ши­ву, что­бы кас­та же­ниха бы­ла бы не ни­же его собс­твен­ной — ведь он при­над­ле­жал к зна­мени­той семье Бхат­та­чарья из Па­ту­ари.

За­тем он пал ниц пе­ред изоб­ра­жени­ем бо­га, мо­ля: — Да­руй мо­ей до­чери счастье в бра­ке, о ве­ликий Ши­ва!

Ис­полнив свои обя­зан­ности в хра­ме и ви­дя, что отец пог­ру­зил­ся в мо­лит­ву, Чан­дра­вати уда­лилась в свою ком­на­ту и ос­то­рож­но раз­вя­зала узе­лок с цве­точ­ным пос­ла­ни­ем Джай­чан­дры.

Она про­чита­ла его, и сле­зы по­лились у нее из глаз. Что она мог­ла ему от­ве­тить? По­том про­чита­ла еще раз и сно­ва зап­ла­кала.

— Что это со мной? За­чем ду­мать о нес­бы­точ­ном? Ведь я бес­по­мощ­на, буд­то птич­ка в клет­ке. Для ме­ня дос­та­точ­но ви­деть его ли­цо, слы­шать его го­лос и со­бирать с ним цве­ты. Раз­ве это­го ма­ло? Я уже ста­ла взрос­лой, и отец хо­чет вы­дать ме­ня за­муж. Мною рас­по­ряжа­ет­ся отец! Что я мо­гу ска­зать Джай­чан­дре о сво­их чувс­твах? Он со­бира­ет для ме­ня цве­ты, и я люб­лю его. Он до­рог мо­ему сер­дцу с дет­ских лет, по раз­ве я мо­гу ска­зать ему об этом?

И она на­писа­ла ко­рот­кий от­вет:

«Я не знаю, что те­бе от­ве­тить. В на­шем до­ме всем рас­по­ряжа­ет­ся отец. Я толь­ко пос­лушная дочь».

Чан­дра­вати вер­ну­лась к се­бе и, приз­вав сол­нце и лу­ну в сви­дете­ли сво­их чувств, ста­ла про­сить, что­бы бо­ги да­рова­ли ей в мужья Джай­чан­дру. Сло­жив ру­ки, она скло­нилась пе­ред Ши­вой, про­ся его о нис­посла­нии ей счастья. По­том она от­пра­вила пись­мо Джай­чан­дре.

С это­го дня Чан­дра­вати про­води­ла все дни вза­пер­ти.

В их са­ду рос­ли кус­ты чам­пы и на­геш­ва­ра. Чан­дра­вати ста­ла со­бирать цве­ты в сво­ем са­ду, но мыс­ли ее бы­ли да­леко.

— Я так хо­чу ви­деть те­бя! — шеп­та­ла она. — Я хо­чу наз­вать те­бя сво­им му­жем, сво­им за­щит­ни­ком. Из бе­лых цве­тов бо­кула и ду­шис­тых цве­тов ма­лати, я спле­ла бы те­бе гир­лянду. А вот эти пла­мен­ные джа­вы я сло­жила бы у тво­их ног, о мое бо­жес­тво! Мал­ли­ка и ма­лати ис­то­ча­ют сла­дос­тное бла­го­уха­ние, и я кля­нусь ими, что из­би­раю те­бя в мужья не толь­ко в этой жиз­ни, но и во всех сво­их бу­дущих рож­де­ни­ях. Вон там рас­тут тер­нистые ке­таки — не вы­рас­тут ли та­кие тер­нии и на мо­ем пу­ти, кто зна­ет?

Так раз­мышля­ла она в оди­ночес­тве, про­ливая сле­зы.

Меж­ду тем пе­рего­воры о за­мужес­тве Чан­дра­вати шли сво­им че­редом.

Од­нажды к Бан­ши­дасу явил­ся сват и ска­зал:

— Я знаю, что у те­бя есть взрос­лая дочь. По­чему бы не вы­дать ее за хо­роше­го же­ниха?

— Что ж, — от­ве­чал Бан­ши­дас, — ес­ли та­кой най­дет­ся, я го­тов вес­ти пе­рего­воры.

— В де­рев­не Сун­дха жи­вет юно­ша по име­ни Джай­чан­дра. Он кра­сив, как бог Кар­тти­кея, об­ра­зован и при­над­ле­жит к ува­жа­емой кас­те брах­ма­нов-зем­ле­дель­цев. Ду­маю, что он — дос­той­ная па­ра для тво­ей кра­сави­цы-до­чери, и уве­рен, что она бу­дет с ним счас­тли­ва. За­пад­ные вет­ры при­нес­ли прох­ла­ду, во­ды спа­ли, и ре­ки те­кут мед­ленно, вер­хушки ман­го­вых де­ревь­ев сплошь пок­ры­ты цве­тами. Сей­час са­мое под­хо­дящее вре­мя для свадь­бы.

Ас­тро­лог тща­тель­но изу­чил ла­дони не­вес­ты и же­ниха и за­явил:

— Пла­неты ни­ког­да еще не пред­ска­зыва­ли столь удач­но­го со­юза.

По за­вер­ше­нии пе­рего­воров был оп­ре­делен день и час брач­ной це­ремо­нии. Все пред­ве­щало счас­тли­вый и ра­дос­тный праз­дник. Дул теп­лый, юж­ный ве­тер, да­леко раз­но­силось ку­кова­ние ку­куш­ки, и це­лые ту­чи пчел ви­лись над цве­тущи­ми ман­го­выми де­ревь­ями. Де­ревья, уви­тые неж­ны­ми ли­ана­ми, гор­де­ливо сто­яли в но­вом убо­ре из све­жей лис­твы.

Родс­твен­ни­ков уго­щали бе­телем; жен­щи­ны пе­ли сва­деб­ные пес­ни. Во дво­ре, ук­ра­шен­ном раз­ноцвет­ны­ми узо­рами аль­по­на, пос­ле не­об­хо­димых при­готов­ле­ний жен­щи­ны на­чали воз­но­сить мо­лит­вы и пред­ла­гать под­но­шения бо­гам.

Пер­вым они воз­да­ли хва­лу Ши­ве — из­вечно су­щес­тву­юще­му и без­на­чаль­но­му, по­том Шь­яме и, на­конец, Ва­на-Дур­ге, пок­ро­витель­ни­це ле­сов.

Не­вес­та ис­полни­ла все по­ложен­ные об­ря­ды ад­хи­васа. Со­суды бы­ли на­пол­не­ны во­дой чо­рапа­ни, все об­ря­довые пес­ни и хва­леб­ные гим­ны бы­ли спе­ты. Отец Чан­дра­вати со­вер­шил во дво­ре хра­ма шрад­дху по сво­им пред­кам, жен­щи­ны вы­рыли жер­твен­ный ал­тарь, а из вы­нутой гли­ны сде­лали кир­пи­чи и сма­зали их, как по­ложе­но по обы­чаю, мас­лом. Мать не­вес­ты вмес­те со стар­ши­ми родс­твен­ни­цами обош­ла до­ма со­седей, ис­пра­шивая бла­гос­ло­вение для сво­ей до­чери. Она нес­ла на го­лове блю­до с под­но­шени­ями бо­гине счастья Лак­шми. По­зади нее шла тет­ка не­вес­ты с кув­ши­ном и рас­пе­вала об­ря­довые пес­ни.

Джай­чан­дра повс­тре­чал де­вуш­ку-му­суль­ман­ку на бе­регу ре­ки, ку­да она приш­ла за во­дой. Ее пле­нитель­ная по­ход­ка на­поми­нала дви­жения пти­цы-кхан­жан, а го­лос был неж­нее, чем у ку­куш­ки. Ког­да она по­яви­лась у ка­мен­ных сту­пеней гха­та, все вок­руг буд­то оза­рилось си­яни­ем.

«Кто ты, кра­сави­ца? — по­думал Джай­чан­дра. — От­ку­да ты? Брось на ме­ня хоть один лас­ко­вый взгляд. Я ви­жу те­бя здесь уже не в пер­вый раз и ни­как не мо­гу нас­мотреть­ся».

При­ходя к ре­ке, Джай­чан­дра раз­дви­гал вет­ви де­рева-хид­жал и ук­радкой наб­лю­дал за нез­на­ком­кой. И вот од­нажды на то мес­то, где цве­ты сви­са­ют к са­мой во­де и ста­новят­ся сов­сем ма­лино­выми, он ос­то­рож­но по­ложил лю­бов­ное пос­ла­ние.

«Она взгля­нет сю­да и уви­дит это пись­мо, — ду­мал он. — О хид­жал, оби­татель этих бе­регов, смот­ри: я по­ложил сю­да пись­мо, в ко­тором из­лил свое сер­дце. Ког­да кра­сави­ца по­явит­ся здесь, вру­чи ей мое пос­ла­ние. Ты, сол­нце, ос­ве­ща­ющее са­мые тем­ные угол­ки зем­ли, по­ведай кра­сави­це, как я стра­даю. Она ско­ро при­дет сю­да, а я спря­чусь за кус­та­ми и бу­ду смот­реть, как она, ис­ку­пав­шись, мяг­ко взой­дет по сту­пень­кам, по­доб­но вол­не, ко­торая бе­жит от бе­рега, что­бы сно­ва к не­му вер­нуть­ся».

На дру­гой день он по­шел в сад, где буй­но цве­ли прек­расные та­гары, жем­чужные бе­лы и бе­лые с крас­ны­ми по­лос­ка­ми ше­фали­ки. С цве­тами в ру­ках и с ти­лаком на лбу он по­шел к ре­ке, по­забыв обо всем на све­те. Сер­дце его го­рело, прон­зенное стре­лой люб­ви.

А в до­ме Бан­ши­даса ве­село иг­ра­ла му­зыка и не пе­рес­та­вая зву­чали сва­деб­ные пес­ни. Жен­щи­ны ви­ли из цве­тов гир­лянды и ис­полня­ли по­ложен­ные об­ря­ды.

И вдруг тень страш­но­го гре­ха упа­ла на этот дом и ом­ра­чила его доб­рую сла­ву. Лю­ди спра­шива­ли друг дру­га, в чем де­ло, и от­ка­зыва­лись ве­рить слу­хам. Но ког­да из ком­на­ты не­вес­ты пос­лы­шались го­рес­тные ры­дания, да­же Бан­ши­дас по­терял над со­бою власть. О го­ре! Ру­шилось все: и чис­то­та его кас­ты, и честь его семьи.

— Все­му ви­ной — злая судь­ба! — го­вори­ли меж со­бой со­седи. — Бы­ва­ет, и муд­рый оши­ба­ет­ся; спо­тыка­ет­ся да­же та­кое ог­ромное жи­вот­ное, как слон; ко­рабль, бла­гопо­луч­но пе­ресек­ший бур­ное мо­ре, слу­ча­ет­ся, то­нет у прис­та­ни.

— Что по­дела­ешь? — го­вори­ли они Бан­ши­дасу. — Нас всех пос­тигло ве­ликое го­ре. Же­них со­вер­шил ужас­ный пос­ту­пок, же­нив­шись на де­вуш­ке-му­суль­ман­ке и от­ка­зав­шись от сво­ей кас­ты.

Это бы­ло как удар гро­ма средь яс­но­го не­ба, как неж­данная бу­ря, раз­ру­шив­шая ку­пол хра­ма. В до­ме смол­кла му­зыка, прек­ра­тилось ве­селье. Бан­ши­дас не­под­вижно си­дел па зем­ле, буд­то сра­жен­ный мол­ни­ей.

— Что же те­перь бу­дет, Чан­дра­вати? — спра­шива­ли не­вес­ту под­ру­ги.

Все они горь­ко пла­кали над судь­бой нес­час­тной де­вуш­ки. Она же си­дела мол­ча, не про­лив ни сле­зин­ки. До это­го она бы­ла неж­ной и мяг­кой, как гли­на, а те­перь буд­то ока­мене­ла.

Под­ру­ги по­сыла­ли Джай­чан­дре прок­ля­тия, а не­вес­та бы­ла су­рова и стро­га, и гла­за у нее бы­ли су­хие. Про­шел день, дру­гой, тре­тий. Чан­дра­вати, как всег­да, са­дилась за тра­пезу, но не прит­ра­гива­лась к пи­ще. Она кре­пилась изо всех сил, не вы­казы­вая сво­его го­ря.

И толь­ко по но­чам, ког­да она ос­та­валась од­на, нес­час­тная де­вуш­ка горь­ко пла­кала. Ее по­душ­ка не про­сыха­ла от слез. Все но­чи она не смы­кала глаз, слов­но ее ло­же бы­ло усы­пано ос­тры­ми иг­ла­ми и ко­люч­ка­ми. Ей вспо­мина­лось, как они с Джай­чан­дрой со­бира­ли цве­ты на бе­регах во­до­ема, как ку­пались в ре­ке Пху­лес­ва­ри. Его лас­ко­вая улыб­ка сто­яла пе­ред гла­зами, неж­ные сло­ва люб­ви всплы­вали в па­мяти и не да­вали зас­нуть. Но по ут­рам толь­ко блед­ность щек вы­дава­ла ее ноч­ные стра­дания.

Ник­то луч­ше Бан­ши­даса не умел чи­тать мыс­ли до­чери, и лю­бящий отец стра­дал вмес­те с ней.

Прош­ло нем­но­го вре­мени, и в их дом опять за­час­ти­ли сва­ты, но Чан­дра­вати ска­зала от­цу:

— Я ре­шила не вы­ходить за­муж и пос­вя­тить се­бя слу­жению Ши­ве. Я бу­ду слу­жить ему всю свою жизнь. Сжаль­ся над сво­ей бед­ной до­черью, о отец, и дай ей свое бла­гос­ло­вение.

Опе­чален­ный отец вы­нуж­ден был сог­ла­сить­ся.

— Хо­рошо, — ска­зал он, — раз ты так ре­шила, я не бу­ду сто­ять на тво­ем пу­ти. Но ис­полни мою прось­бу: на­пиши «Ра­ма­яну» на язы­ке бен­га­ли.

И вот для Чан­дра­вати был со­ору­жен храм, и в нем ус­та­нов­ле­на ка­мен­ная ста­туя Ши­вы. Чан­дра­вати ста­ла рев­нос­тно слу­жить ве­лико­му бо­гу, а в сво­бод­ные ча­сы со­чиня­ла «Ра­ма­яну» на язы­ке бен­га­ли. Тот, что чи­та­ет «Ра­ма­яну», на­писан­ную свя­той Чан­дра­вати, очи­ща­ет се­бя от гре­хов.

Так и жи­ла она в без­бра­чии, от­дав Ши­ве все свои по­мыс­лы, все же­лания. Ес­ли кто-ни­будь об­ра­щал­ся к ней, она ед­ва вни­мала и поч­ти ни с кем не раз­го­вари­вала. И ник­то ни­ког­да не ви­дел улыб­ки на ее ли­це. Бу­тон рас­пустил­ся толь­ко на од­ну ночь, что­бы ут­ром поб­лекнуть и увя­нуть.

Од­нажды Чан­дра­вати си­дела в хра­ме, от­ре­шив­шись от все­го. Она гром­ко чи­тала ман­тры и со­вер­ша­ла свя­щен­ные об­ря­ды. Сто­ял май ме­сяц, и сол­нце по­сыла­ло с не­бес свои об­жи­га­ющие лу­чи. Ман­го­вые де­ревья блис­та­ли оби­ли­ем спе­лых пло­дов, ко­торы­ми бы­ли усы­паны их вет­ви.

У­еди­нение Чан­дра­вати бы­ло на­руше­но пос­ланцем — Джай­чан­дры, при­нес­шим от не­го пись­мо. В нем Джай­чан­дра рас­ска­зывал свою пе­чаль­ную ис­то­рию и про­сил о встре­че.

«О моя до­рогая Чан­дра­вати, на­берись тер­пе­ния и выс­лу­шай, что я те­бе по­ведаю. Мое те­ло и ду­ша пы­ла­ют ог­нем, ибо я вку­сил яд, ду­мая, что это нек­тар. Гир­лянда цве­тов на мо­ей гру­ди ока­залась ядо­витой зме­ей. Я сам приз­вал смерть к сво­им две­рям. Я от­вернул­ся от свя­щен­но­го де­рева-тул­си, лю­бимо­го бо­гами, и при­пал к мер­зкой шел­ко­вице, прис­та­нищу ведьм и вся­кой не­чис­ти. Я сам воз­ло­жил на свою го­лову груз пе­чали, ко­го же мне те­перь в этом ви­нить? Все мне те­перь ка­жет­ся от­равлен­ным — и воз­дух, и во­да, и пи­ща. Что же мне де­лать? Смо­жешь ли ты, о Чан­дра­вати, прос­тить та­кого не­годяя, как я?

Твой об­раз пос­то­ян­но тер­за­ет мне сер­дце. Я ви­жу твое прек­расное ли­цо, твои гла­за, твой взгляд, слы­шу твой ми­лый го­лос. Я так хо­чу упасть к тво­им но­гам и омыть их сво­ими сле­зами!

По­верь мне, о лю­бимая, о свя­тая, я не при­кос­нусь к те­бе, не по­дой­ду близ­ко. Я бу­ду лишь ра­довать­ся, гля­дя на твое свет­лое ли­цо, из­лу­ча­ющее свя­тость. Друг мо­его детс­тва и лю­бовь мо­ей юнос­ти, как страс­тно я хо­чу быть око­ло те­бя! Уви­деть те­бя еще раз, хоть на мгно­вение, а пос­ле это­го мож­но и уме­реть.

Я знаю, что ты не мо­жешь пи­тать лю­бовь к та­кому чу­дови­щу, как я. Но, про­шу те­бя, поз­воль мне низ­ко пок­ло­нить­ся те­бе в пос­ледний раз и ска­зать „про­щай». Это бу­дет на­ша пос­ледняя встре­ча. Нет для ме­ня те­перь ни ми­ра, ни счастья на зем­ле. Я толь­ко взгля­ну на те­бя и пой­ду навс­тре­чу смер­ти. Это пре­доп­ре­деле­но про­виде­ни­ем и, зна­чит, не­из­бежно».

Чан­дра­вати чи­тала это пись­мо и без­звуч­но пла­кала. Она про­чита­ла пись­мо еще раз, за­тем еще и чи­тала до тех пор, по­ка не смы­ла бук­вы сво­ими сле­зами.

— Отец! — ска­зала она Бан­ши­дасу. — Ты один зна­ешь мои стра­дания и пой­мешь ме­ня. Джай­чан­дра прис­лал мне пись­мо и про­сит о встре­че.

— Не смей это­го де­лать, — от­ве­тил отец. — В тво­ем сер­дце мо­жет быть толь­ко од­но же­лание — слу­жить ве­лико­му бо­гу Ши­ве. Ни о чем дру­гом ты да­же и по­мыш­лять не сме­ешь. Как ты мо­жешь ду­мать о че­лове­ке, ко­торый прев­ра­тил твою жизнь в пус­ты­ню? Раз­ве мож­но слу­жить Ши­ве, воз­ла­гая ему цве­ты, ос­квер­ненные не­чис­тым при­кос­но­вени­ем, или фрук­ты, кем-то над­ку­шен­ные? Твое сер­дце не мо­жет быть чис­тым в слу­жении Ши­ве, ес­ли ты до­пус­тишь в не­го да­же мысль об этом че­лове­ке. Я знаю, это был хо­роший юно­ша, его ра­зум был чист, как во­ды Ган­ги. Но он ос­квер­нил се­бя. Про­виде­ние ве­лит те­бе боль­ше с ним ни­ког­да не встре­чать­ся. Иди, до­рогая дочь, по из­бран­но­му пу­ти и не поз­во­ляй ни­кому сму­щать твой по­кой.

Чан­дра­вати пос­лу­шалась от­ца и от­ве­тила на прось­бу Джай­чан­дры от­ка­зом. Наб­рав све­жих цве­тов и мо­лодой тра­вы, она вош­ла в храм и, воз­ло­жив их бо­гу, ста­ла мо­лить­ся. Сев око­ло ста­туи Ши­вы в по­зе й­ога, Чан­дра­вати зак­ры­ла гла­за, воз­но­ся мо­лит­вы из са­мой глу­бины сво­его сер­дца.

На­конец сле­зы ее вы­сох­ли, и она от­влек­лась от все­го мир­ско­го. Ее ду­ша и ра­зум сли­лись с Ши­вой. В ду­ше Чан­дра­вати нас­ту­пил по­кой, и ее уже боль­ше не вол­но­вали мыс­ли об этом ми­ре, о до­ме и да­же о близ­ких лю­дях. Пог­ло­щен­ная мыслью о Ши­ве, она за­была все, что с ней слу­чилось и при­чини­ло ей та­кие стра­дания. Джай­чан­дра те­перь ни­чего для нее не зна­чил. Ши­ва, один толь­ко Ши­ва был те­перь для нее все и да­же боль­ше, чем все.

В это вре­мя к хра­му по­дошел Джай­чан­дра и пос­ту­чал.

— От­крой мне, о Чан­дра­вати! — умо­лял он. — От­крой хоть на ми­нуту, что­бы я мог взгля­нуть на те­бя в пос­ледний раз! Мо­лю те­бя о пос­ледней встре­че, дай мне уви­деть те­бя, ус­лы­шать, что ты прос­ти­ла ме­ня!

Он дол­го сту­чал в дверь, а по­том, как бе­зум­ный, стал бить­ся об нее го­ловой. Но, пог­ру­жен­ная в й­огу, вся в мис­ти­чес­ком тран­се, Чан­дра­вати не слы­шала ни од­но­го пос­то­рон­не­го зву­ка.

— От­крой две­ри, Чан­дра­вати! — кри­чал он. — По­кажись хоть на один миг. Ты для ме­ня как цве­ток, пос­вя­щен­ный бо­гу, как свя­щен­ная ре­ка Ган­га. Мое при­кос­но­вение ос­квер­нит те­бя, я знаю, я хо­чу толь­ко уви­деть хоть на мгно­вение твое ли­цо, твои прек­расные гла­за. Я взгля­ну на те­бя с по­рога, не вхо­дя в храм. Зак­ли­наю те­бя в пос­ледний раз, от­веть мне!

Но Чан­дра­вати не про­рони­ла ни зву­ка. Она ле­жала на по­лу хра­ма, не­дос­тупная для все­го мир­ско­го.

Пос­мотрев вок­руг, Джай­чан­дра уви­дел крас­ные цве­ты ма­лати. Сор­вав нес­коль­ко цвет­ков, он на­писал их со­ком на две­рях хра­ма:

«Прос­ти ме­ня, Чан­дра­вати, под­ру­га мо­его детс­тва и спут­ни­ца мо­ей юнос­ти! Жаль, что ты не раз­ре­шила мне взгля­нуть на те­бя. Те­перь я уже боль­ше ни­ког­да не поп­ро­шу об этом. Про­щай!»

Ког­да Чан­дра­вати приш­ла в се­бя, она под­ня­лась и выш­ла из хра­ма. Сло­ва, на­писан­ные на две­ри, бро­сились ей в гла­за. Она взя­ла кув­шин, пош­ла на ре­ку за во­дой и уви­дела: вол­ны при­били к бе­регу те­ло Джай­чан­дры. Да­же мер­твый он был прек­ра­сен. Ка­залось, буд­то лун­ные бли­ки иг­ра­ли на вол­нах. Гла­за его бы­ли по­лу­от­кры­ты, сом­кну­тые ус­та за­мол­кли нав­сегда. Обе­зумев от го­ря, Чан­дра­вати зас­ты­ла на мес­те, по­ражен­ная этим зре­лищем.