Дэви Крокет

Луч­ший спо­соб поз­на­комить­ся с Дэ­ви Кро­кетом — это выс­лу­шать его рас­сказ о се­бе са­мом.

— Я кто? Я гор­ло­пан! — го­вари­вал Дэ­ви.

Этим он хо­тел ска­зать, что мо­жет пе­рес­по­рить и пе­рек­ри­чать лю­бого жи­вуще­го на фрон­ти­ре, а кри­кунов и хвас­ту­нов там хва­тало, уж по­верь­те мне.

— Мой отец мо­жет по­бить лю­бого в Кен­тукки, — за­верял Дэ­ви. — А я во всем об­го­ню род­но­го от­ца. Мо­гу бе­гать быс­трее его. Ны­рять глуб­же и дер­жать­ся под во­дой доль­ше. А из во­ды вый­ду су­хим. Ну, кто еще мо­жет так на всей Мис­си­сипи? Мо­гу па­роход унес­ти на пле­че. А хо­тите, об­ни­му ль­ва? Я вы­нос­лив, как вол, быстр, как ли­са, увер­тлив, как угорь, мо­гу кри­чать, как ин­де­ец, драть­ся, как дь­явол, а на­до, так прог­ло­чу кон­грессме­на, ес­ли спер­ва сма­зать ему го­лову мас­лом и при­жать уши.

Дэ­ви еще скром­ни­чал, ког­да го­ворил все это. На са­мом же де­ле для не­го во­об­ще не бы­ло ни­чего не­воз­можно­го, вы ско­ро это и са­ми уви­дите.

Во вре­мена Дэ­ви, то есть что-то око­ло 1825 го­да, всем, кто про­живал на фрон­ти­ре — в Кен­тукки, Тен­не­си или дру­гих шта­тах — и ко­му не хо­телось си­деть го­лод­ны­ми, при­ходи­лось охо­тить­ся. Охот­ни­ком Дэ­ви был мет­ким, не бы­ло слу­чая, что­бы он дал про­мах, а по­тому мед­ве­жати­ны и оле­нины у не­го всег­да бы­ло вдо­воль. Не брез­го­вал он и ено­том. Вот толь­ко свин­цо­вых пуль и по­роха ему не хва­тало, и Дэ­ви на­учил­ся брать ено­та без ружья.

Од­нажды Дэ­ви заг­нал ено­та на де­рево. Бед­няжка гля­дел от­ту­да та­ким нес­час­тным, что Дэ­ви не вы­дер­жал и рас­сме­ял­ся. Енот си­дел на вет­ке и дро­жал, а Дэ­ви сто­ял вни­зу и улы­бал­ся. В кон­це кон­цов енот был сра­жен его улыб­кой и упал на зем­лю. Так Дэ­ви по­лучил ено­та без еди­ного выс­тре­ла.

Пос­ле это­го слу­чая Дэ­ви уж ни­ког­да не ос­та­вал­ся без мя­са. Ес­ли ночь вы­дава­лась лун­ная, ему толь­ко на­до бы­ло заг­нать ено­та на де­рево и улы­бать­ся. Он так по­нато­рел в этом, что да­же пан­те­ра не вы­дер­жи­вала его улыб­ки и са­ма сле­зала с де­рева.

Как-то Дэ­ви повс­тре­чал в ле­су еще од­но­го охот­ни­ка. Тот как раз при­целил­ся в свет­лое пят­нышко на фо­не тем­ных вет­вей де­рева.

— Стой! — крик­нул Дэ­ви. — Не трать зря по­рох! Сей­час я ему улыб­нусь, и енот бу­дет твой.

Дэ­ви прис­ло­нил­ся к ство­лу де­рева, что­бы улыб­ка не по­вер­гла на­земь его са­мого, и на­чал улы­бать­ся. Но сколь­ко он ни улы­бал­ся, ре­зуль­та­та не бы­ло ни­како­го.

Вто­рой охот­ник за жи­вот дер­жался: по­думать толь­ко, сам ве­ликий Дэ­ви Кро­кет зря пох­вастал­ся!

Ус­тав, Дэ­ви вос­клик­нул:

— Сро­ду не встре­чал та­кого стой­ко­го и му­жес­твен­но­го зве­ря!

И по­лез на де­рево, что­бы по­нять, в чем тут сек­рет. Что ж ока­залось? Взоб­равшись на де­рево, он об­на­ружил, что улы­бал­ся су­хому суч­ку, как две кап­ли во­ды по­хоже­му на ено­та. Од­на­ко это его не уте­шило. Он счи­тал, что нич­то не дол­жно ус­то­ять пе­ред его улыб­кой, да­же су­хое де­рево.

К то­му вре­мени, ког­да сла­ва Дэ­ви Кро­кета об­ле­тела все ле­са, с ним про­изош­ла од­на за­нят­ная ис­то­рия. В тот день лю­бимый пес Дэ­ви, по клич­ке Тре­щот­ка, заг­нал на де­рево оче­ред­но­го ено­та, и Дэ­ви уж бы­ло при­гото­вил­ся пус­тить в ход свою не­от­ра­зимую улыб­ку, как вдруг енот под­ни­ма­ет пра­вую ла­пу — мол, раз­ре­ши сло­во ска­зать, Дэ­ви. И спра­шива­ет веж­ли­во:

— Вас зо­вут Дэ­ви Кро­кет?

— По­пал в са­мую точ­ку, — от­ве­ча­ет Дэ­ви. — Я Дэ­ви Кро­кет собс­твен­ной пер­со­ной.

— В та­ком слу­чае не бес­по­кой­тесь, — го­ворит енот. — Я и так сле­зу с де­рева.

И енот тут же спус­тился с де­рева.

Дэ­ви сто­ял и с ин­те­ресом раз­гля­дывал смеш­но­го зверь­ка, ко­торый доб­ро­воль­но пос­чи­тал се­бя уби­тым. Он был поль­щен.

— В жиз­ни не слы­шал луч­шей пох­ва­лы! — про­си­ял Дэ­ви, гла­дя ено­та по спин­ке. — Пусть ме­ня зас­тре­лят на мес­те, ес­ли я тро­ну хоть во­лос на тво­ей го­лове!

— Бла­года­рю вас, — про­шеп­тал енот. — С ва­шего поз­во­ления, я те­перь пой­ду. Не по­думай­те, что я не по­верил ва­шему сло­ву, что вы! Прос­то — а вдруг вы пе­реду­ма­ете?

В то ут­ро, о ко­тором пой­дет речь, Дэ­ви Кро­кет от­лично по­зав­тра­кал го­рячей кол­ба­сой из мед­ве­жати­ны с кро­коди­ляти­ной. От этой кол­ба­сы Дэ­ви по­чувс­тво­вал внут­ри у се­бя та­кой же жар, ка­кой хо­лод сто­ял в этот день сна­ружи, и по­тому ре­шил сде­лать пе­редыш­ку и на охо­ту не хо­дить, а на­ведать­ся в гос­ти к сво­ему со­седу по име­ни Ду­бовая Ве­точ­ка. Ду­бовая Ве­точ­ка жил все­го в пят­надца­ти ми­лях на се­вер от Дэ­ви.

По­ка Дэ­ви шел, ста­нови­лось все хо­лод­ней и хо­лод­ней. На­конец, он так за­мерз, что ре­шил раз­жечь кос­тер. Да вот бе­да: он за­был до­ма кре­мень и ог­ни­во, что­бы вы­сечь огонь. Тог­да он хва­тил ку­лаком по ска­ле, и по­сыпа­лись ис­кры. Но в та­кой хо­лод ис­кры на ле­ту за­мер­за­ли. И Дэ­ви пос­ту­пил как все зве­ри в та­ких слу­ча­ях: за­лез в пус­тое дуп­ло, что­бы сог­реть­ся. Но это ему толь­ко по­каза­лось, что дуп­ло пус­тое. На са­мом же де­ле Дэ­ви жда­ла там та­кая го­рячая встре­ча с ди­кой кош­кой, что пос­ле нее он в два сче­та до­летел до до­ма Ду­бовой Ве­точ­ки и явил­ся ту­да еще сов­сем теп­лень­кий.

К сло­ву ска­зать, у Ду­бовой Ве­точ­ки бы­ла сес­тра — чу­до, а не де­вуш­ка. Од­нажды она от­пра­вилась в лес, что­бы от­нести бра­ту обед, и вдруг за­мети­ла, что по пя­там за ней идет мед­ведь. Мед­ведь был в не­реши­тель­нос­ти, с че­го ему на­чать: с обе­да или с де­вуш­ки. Она по­мог­ла ему сде­лать вы­бор, бро­сив ему обед. И по­ка мед­ведь во­зил­ся с обе­дом, она обош­ла мед­ве­дя со спи­ны и се­ла на не­го вер­хом. По­том пох­ло­пала его по шее: «Н-но, по­шел!»

Мед­ведь очень уди­вил­ся, по­том ис­пу­гал­ся и по­бежал. Но де­вуш­ка креп­ко дер­жа­ла его за заг­ри­вок, и мед­ведь, рва­нув­шись, вы­лез из сво­ей шку­ры. По­вез­ло сес­трен­ке! Неж­данно-не­гадан­но по­лучи­ла мед­вежью шку­ру на шуб­ку. Дэ­ви Кро­кет клял­ся, что все это ис­тинная прав­да, по­тому что сам ви­дел у сес­тры сво­его со­седа Ду­бовой Ве­точ­ки но­вую мед­вежью шу­бу, ког­да при­шел, на­конец, в то ут­ро к ним в гос­ти.

А те­перь про дру­гого мед­ве­дя, ко­торо­го при­вела до­мой из ле­са доч­ка Дэ­ви Кро­кета — Пай­нет. Мед­ведь этот до то­го при­вязал­ся к ней, что всю­ду хо­дил за ней по пя­там и стал сов­сем руч­ным. Та­ким руч­ным, что нав­сегда по­селил­ся в их до­ме. Боль­ше все­го он лю­бил ти­хо си­деть в угол­ке или греть­ся у пы­ла­юще­го оча­га.

Дэ­ви на­учил мед­ве­дя ку­рить труб­ку. Они вмес­те ко­рота­ли ве­чера, си­дя у ог­ня и по­пыхи­вая тру­боч­кой. Толь­ко лишь раз­го­вари­вать не мог­ли. Дэ­ви так и не су­мел вы­учить мед­ве­дя ни еди­ному сло­ву. Но за­то мас­ло сби­вать он его на­учил быс­тро.

В те вре­мена сби­вать мас­ло бы­ла ра­бота не­лег­кая. Спод­ручнее бы­ло то­му, у ко­го ру­ки тол­ще. А са­ми по­нима­ете, ка­кие ла­пищи бы­ли у мед­ве­дя, так что тут не­чему и удив­лять­ся. Сер­дце ра­дова­лось, гля­дя на мед­ве­дя, как он ра­бота­ет. Вы пред­став­ля­ете се­бе мас­ло­бой­ку? Боль­шая боч­ка, внут­ри ко­торой хо­дит та­кая руч­ка, ее на­зыва­ют би­ло, или му­тов­ка. Же­на Дэ­ви Кро­кета за­лива­ла в эту боч­ку слив­ки, и мед­ведь на­чинал ра­ботать би­лом — вверх-вниз, вверх-вниз, по­ка из сли­вок не сби­валось мас­ло и не всплы­вало на­верх. Мед­ведь очень гор­дился этой сво­ей ра­ботой. А Дэ­ви гор­дился мед­ве­дем, он ут­вер­ждал, что ник­то во всем Тен­не­си не уме­ет сби­вать мас­ло луч­ше его мед­ве­дя. Он мог сбить мас­ло да­же из би­зонь­его мо­лока!

Сло­вом, мед­ведь этот мно­го че­му на­учил­ся у лю­дей и стал та­ким ци­вили­зован­ным, что за­разил­ся корью и умер. Жал­ко, ко­неч­но…

Дэ­ви очень лю­бил вво­дить вся­кие нов­шес­тва. Од­нажды он при­думал, как по­бедить на вы­борах. Вы­боры что прос­ту­да, счи­тал Дэ­ви. У каж­до­го бы­ва­ет прос­ту­да, и каж­дый при­нима­ет учас­тие в вы­борах.

В тот год от их шта­та в кон­гресс выд­ви­гал­ся ка­кой-то прож­женный мо­шен­ник. Но Дэ­ви ре­шил, что из­бран­ни­ком на­род­ным дол­жен быть не кто иной, как он, Дэ­ви Кро­кет. Ос­та­валось толь­ко по­бедить на вы­борах.

Пер­вым де­лом Дэ­ви осед­лал сво­его лю­бимо­го кро­коди­ла и на­дел на не­го уз­дечку из ко­жи чер­ной пан­те­ры. И каж­дый раз, как кан­ди­дат от мо­шен­ни­ков на­чинал про­из­но­сить речь, Дэ­ви да­вал шпо­ры кро­коди­лу, пус­кая его в са­мую гу­щу из­би­рате­лей.

Са­мо со­бой, от пред­вы­бор­ной ре­чи кро­коди­лу де­лалось скуч­но, он кле­вал но­сом и на­чинал зе­вать. А ког­да он, зе­вая, ра­зевал пасть, мо­шен­ник ви­дел, сколь­ко там зу­бов. Их бы­ло боль­ше, мно­го боль­ше, чем го­лосов, ко­торые он мог по­лучить на вы­борах, это уж точ­но! Те­перь по­нят­но, по­чему он пос­пе­шил по­кинуть этот штат?

Так Дэ­ви по­пал в кон­гресс.

Но боль­ше все­го на све­те Дэ­ви лю­бил, ког­да гре­мит гром.

— Гром­кий, рас­ка­тис­тый, ро­кочу­щий, гро­хочу­щий удар гро­ма — что мо­жет быть луч­ше? — го­вари­вал Дэ­ви. — Сер­дце и ду­ша ра­ду­ют­ся, ког­да гро­хочет гром! Ко­неч­но, ес­ли это не сер­дце и ду­ша тру­са. Хо­чет­ся кри­чать и пла­кать от вос­торга или об­нять всю все­лен­ную!

Од­нажды силь­ная гро­за зас­та­ла Дэ­ви в ле­су. За­воро­жен­ный ве­лико­леп­ны­ми уда­рами гро­ма, Дэ­ви так и зас­тыл на мес­те, слов­но приг­вожден­ный, и да­же ра­зинул рот от вос­торга. А как раз в это вре­мя ми­мо про­лета­ла ша­ровая мол­ния, и он ее не­ча­ян­но прог­ло­тил. Мол­ния бы­ла та­кая го­рячая, что прож­гла все его кар­ма­ны и выз­ва­ла внут­ренний жар. Пос­ле это­го Дэ­ви це­лый ме­сяц мог есть сы­рую пи­щу: она са­ма до­вари­валась у не­го в жи­воте от это­го жа­ра.

А по­том нас­тал та­кой лю­тый хо­лод, что как-то ут­ром за­мерз рас­свет, и сол­нце так и не смог­ло взой­ти. Дэ­ви вы­шел, что­бы пос­мотреть, что слу­чилось. Ста­ра­ясь сог­реть­ся, он сде­лал не­боль­шую про­беж­ку, так миль в двад­цать пять, и очу­тил­ся на вер­ши­не го­ры. Там он на­конец по­нял, в чем де­ло. Ока­зыва­ет­ся, за­мерз дви­гатель у ма­шины, ко­торая вы­пус­ка­ет сол­нце в не­бо.

И сол­нце зас­тря­ло в ко­лесе меж­ду дву­мя глы­бами ль­да. Оно от­ту­да и свер­ка­ло, и си­яло — сло­вом, ста­ралось вов­сю, толь­ко что­бы выр­вать­ся на сво­боду. Но чем боль­ше ста­ралось, тем боль­ше по­тело, а ка­пель­ки по­та за­мер­за­ли и не пус­ка­ли сол­нце на во­лю.

Тог­да Дэ­ви сбе­гал ско­рей до­мой, вер­нее, съ­ехал. Бе­жать ему не приш­лось, го­ра ведь об­ле­дене­ла, так что он сел и по­ехал. До­ма он схва­тил ку­сок зас­тывше­го мед­вежь­его жи­ра и вер­нулся на вер­ши­ну го­ры. Он за­сунул мед­ве­жий жир меж­ду ко­леса­ми ма­шины, где зас­тря­ло сол­нце, сол­нце по­дог­ре­ло жир, жир за­капал, ку­да на­до, и сма­зал ко­леса. Дэ­ви ос­та­лось толь­ко хлоп­нуть раз-дру­гой по ма­шине, прик­рикнув:

— А ну пош­ла! За ра­боту!

И ров­но че­рез пят­надцать се­кунд ма­шина за­фыр­ча­ла, зас­кри­пела и за­рабо­тала. Сол­нце от­та­яло и от­пра­вилось све­тить. А Дэ­ви пос­пе­шил до­мой го­товить се­бе зав­трак. Он про­явил та­кое про­ворс­тво, что пер­вым воз­вестил день, ос­ве­тив всю ок­ру­гу сол­нечным лу­чиком, ко­торый не­ча­ян­но заг­ля­нул к не­му в кар­ман, ког­да Дэ­ви рас­тапли­вал мед­ве­жий жир.

У Дэ­ви бы­ло лю­бимое ружье. Все на­зыва­ли его «Смерть Дь­яво­лу». Стре­лял Дэ­ви без про­маха. Но вот од­нажды ему очень не по­вез­ло на охо­те: ник­то не по­пал­ся ему по до­роге. Од­на­ко воз­вра­щать­ся до­мой с пус­ты­ми ру­ками Дэ­ви не за­хотел и ре­шил про­вес­ти ночь тут же в го­рах и по­пытать счастья на дру­гое ут­ро, авось ко­го-ни­будь да подс­тре­лит. Смерть Дь­яво­лу он прис­ло­нил к де­реву, а свой охот­ни­чий рог с по­рохом по­весил на вет­ку.

Ут­ром он вски­нул Смерть Дь­яво­лу на пле­чо и хо­тел снять с вет­ки свой охот­ни­чий рог, но вет­ка ока­залась пус­та. Дэ­ви ки­нул­ся ту­да, сю­да — нет ро­га, и все тут. Весь день ис­кал, уже и ночь нас­та­ла. Над го­рой по­казал­ся мо­лодой ме­сяц. И вот так шту­ка — на са­мом кон­чи­ке мо­лодо­го ме­сяца ви­сел его охот­ни­чий рог! Дол­жно быть, ночью, по­ка Дэ­ви спал, мо­лодой ме­сяц, проп­лы­вая над его го­ловой, не­ча­ян­но под­це­пил охот­ни­чий рог и снял с вет­ки. Дэ­ви об­ра­довал­ся — и ско­рее хвать свой рог. На этот раз ему по­вез­ло: он подс­тре­лил трех мед­ве­дей, двух ры­сей и од­но­го кро­лика. Од­на­ко с то­го слу­чая он боль­ше ни­ког­да не ве­шал охот­ни­чий рог на сук де­рева.

Дэ­ви был очень до­волен сво­им ружь­ем. На всех сос­тя­зани­ях по стрель­бе он всег­да вы­ходил по­беди­телем. До то­го са­мого дня, по­ка не повс­тре­чал­ся с Май­ком Фин­ком. Но и тог­да он ус­ту­пил ему ис­клю­читель­но по бла­городс­тву.

Майк Финк был греб­цом на ре­ке. Но ког­да ра­боты у не­го не бы­ло — а это слу­чалось вся­кий раз, ког­да ему то­го хо­телось, — Май­ку при­ходи­лось подс­тре­ливать свой зав­трак и обед в ле­су.

Как-то Дэ­ви Кро­кету слу­чилось пе­рено­чевать в хи­жине Май­ка, и на­ут­ро Майк ему до­казал, что хвас­тун он по­чище са­мого Дэ­ви.

— Моя же­на пер­вая кра­сави­ца во всем Кен­тукки! — за­явил Майк. — Кра­сивей же­ны ни у ко­го нет. И мой конь бе­га­ет быс­трее всех! И ружье у ме­ня са­мое мет­кое, ни у ко­го та­кого не сы­щешь!

Вот тут Дэ­ви и взор­вался:

— Про твою же­ну, Майк, ни­чего пло­хого я ска­зать не мо­гу. Она кра­сот­ка что на­до. Что ка­са­ет­ся мис­сис Кро­кет, с ней я не срав­ни­ваю, она жи­вет в шта­те Тен­несси, а не в Кен­тукки. Ко­ня сво­его у ме­ня нет…

Дэ­ви не хо­телось так пря­мо го­ворить, что нас­чет ружья — это Майк зря нав­рал, и все-та­ки он не­воль­но под­нял го­лос, ког­да поз­во­лил се­бе вы­разить свои сом­не­ния. А по­том пред­ло­жил:

— Ви­дишь, вон там на вер­хней пе­рек­ла­дине за­бора си­дит кот яр­дах в двух­стах от­сю­да? Кля­нусь, при­дет­ся ему с се­год­няшне­го дня от­ра­щивать но­вые усы!

И Дэ­ви од­ним выс­тре­лом сбрил у ко­та усы с пра­вой сто­роны. Да так чис­то, слов­но в ру­ках у не­го бы­ла бе­зопас­ная брит­ва, а не ружье. Кот с удив­ле­ни­ем стал ози­рать­ся по сто­ронам: ему по­каза­лось, что кто-то ле­гонь­ко по­щеко­тал его по мор­дочке. И ког­да он от­вернул­ся, Дэ­ви вто­рым выс­тре­лом сбрил ему усы и с ле­вой сто­роны.

— Так что не хвас­тай про свое ружье, Майк, — зак­лю­чил он.

Но Майк ни­чуть не сму­тил­ся.

— Ви­дишь свинью и по­росят во-он на том вы­гоне? — спро­сил Майк у Дэ­ви.

С эти­ми сло­вами он вски­нул ружье — и кон­чи­ка хвос­та у свиньи как не бы­вало. А сле­дом за ней Майк пе­рес­чи­тал хвос­ти­ки и у всех по­росят.

— А те­перь пос­мотрим, как ты прис­тре­лишь их об­ратно! — са­модо­воль­но за­явил он.

— Это сде­лать не­воз­можно, сам зна­ешь, — ска­зал Дэ­ви. — Од­на­ко у од­но­го по­росен­ка хвос­тик ос­тался чуть под­линней, чем у дру­гих. Ес­ли бы я под­равни­вал им хвос­ти­ки, я бы ни­ког­да не поз­во­лил се­бе та­кой неб­режнос­ти.

Тут Дэ­ви при­целил­ся… Пли! — и вы­ров­нял у по­росен­ка хвос­тик.

Это рас­па­лило Май­ка окон­ча­тель­но. Он по­вер­нулся к до­му И при­целил­ся в свою кра­сот­ку же­ну, ко­торая как раз соб­ра­лась ид­ти к ис­точни­ку за во­дой. Пу­ля Май­ка сня­ла пол­греб­ня у нее с го­ловы, не за­дев ни во­лос­ка. Пос­ле че­го он при­казал ей сто­ять на мес­те, что­бы Дэ­ви поп­ро­бовал сбить ос­тавшу­юся по­лови­ну греб­ня.

Же­на Май­ка уже при­вык­ла к та­ким шут­кам.

Но Дэ­ви от­ка­зал­ся.

— Нет, Майк, — ска­зал он. — У ме­ня бу­дет дро­жать ру­ка, ес­ли мне при­дет­ся це­лить­ся в жен­щи­ну с рас­сто­яния бли­же чем сто миль. Я сда­юсь!

То был единс­твен­ный слу­чай, ког­да Дэ­ви Кро­кет ко­му-ни­будь в чем-ни­будь ус­ту­пил или прос­чи­тал­ся. Прав­да, од­нажды он прос­чи­тал­ся с кро­коди­лом: то­го по­чему-то не ока­залось под ру­кой, ког­да со­пер­ник Дэ­ви на­чал свою пред­вы­бор­ную речь. А раз не бы­ло кро­коди­ла, ко­торый бы зе­вал и по­казы­вал про­тив­ни­ку зу­бы, Дэ­ви про­иг­рал на вы­борах и не по­пал в кон­гресс.

Но все рав­но са­мым ве­ликим хвас­ту­ном и гор­ло­паном во всем Кен­тукки ос­та­вал­ся всег­да Дэ­ви Кро­кет.