Нep Ойка (Мансийская сказка)

Ко­го ни спро­си, где сто­ял чум Нёр Ой­ки, каж­дый ска­жет: иди по бе­регу ре­ки, как уви­дишь, что она к кам­ню стре­лой по­тек­ла, ни­куда не сво­рачи­вай, а где ре­ка сде­ла­ет кру­тую из­ги­бину, буд­то кто ту стре­лу по­полам сло­мал, тут и уви­дишь мес­то, где сто­ял чум Нёр Ой­ки.

Как го­ворят ста­рики, ни­чего в нём осо­бен­но­го не бы­ло: чум как чум. Ле­том кры­тый бе­рёс­той, зи­мой — олень­ими шку­рами. Толь­ко од­на осо­бина в нём бы­ла: день и ночь из это­го чу­ма дым шёл — вид­но, в нём ни­ког­да огонь не гас. Ин­те­рес­но бы­ло всем уз­нать про тот дым в чу­ме Нёр Ой­ки, да ник­то не ос­ме­ливал­ся спро­сить про это его. Че­ловек он был ста­рый и оди­нокий, а зна­чит, и обид­чи­вый, хо­тя доб­ро­ты ве­ликой.

Каж­дый охот­ник счи­тал счасть­ем повс­тре­чать­ся с Нёр Ой­кой пе­ред охо­той или хо­тя бы его след в тай­ге уви­деть.

А след его все сра­зу уз­на­вали. Как толь­ко где прой­дёт ста­рик, сра­зу троп­ку при­мет­ную ос­та­вит — или тут до­рож­ка гриб­ная пой­дёт, или ягод­ная бо­ровин­ка ос­та­нет­ся, а ес­ли он бо­лотом хо­дил, то там коч­ки вы­ше под­ни­мут­ся, ес­ли в кед­ровни­ке про­ходил — кед­ра­чи все шиш­ки со сво­их вер­шин сбро­сят.

— Хо­роший след был у Нёр Ой­ки! — го­вори­ли все.

А ес­ли зи­мой за­дурит не­пого­да — все зна­ют: дав­но из сво­его чу­ма не вы­ходил ста­рик.

Так бы, мо­жет, и про­жил он спо­кой­но, да вдруг по­одаль его чу­ма ка­кой-то ша­тун Ма­нора­га по­явил­ся. Мед­ведь не мед­ведь, че­ловек не че­ловек: боль­шой, кос­ма­тый- Всех об­хо­дил сто­роной и его то­же. Бер­ло­гу се­бе смас­те­рил из ко­ряг да су­хих пней. Как где прой­дёт — тра­ву пом­нёт, кус­ты при­топ­чет, на бо­лоте во­да чёр­ны­ми пят­на­ми пок­ро­ет­ся.

— Пло­хой след у Ма­нора­ги! — го­вори­ли все.

— За­чем это он в на­ши края при­шёл? — спра­шивал всех охот­ник То­пыр­ко. — За­чем всег­да след его в сто­рону чу­ма Нёр Ой­ки смот­рит?

Ник­то ему ни­чего не го­ворил, толь­ко отец ве­чера­ми же­вал та­бак и не ло­жил­ся спать.

— Смот­ри, То­пыр­ко, — ска­зал он од­нажды сы­ну. — Ты ча­ще хо­ди к чу­му Нёр Ой­ки! Бо­лит у ме­ня по но­чам сер­дце: не зря Ма­нора­га сю­да при­шёл! А ес­ли за­метишь что не­лад­ное, сра­зу птиц кри­чи. Они всег­да око­ло чу­ма Нёр Ой­ки гнез­дятся, не уле­та­ют да­леко.

Шли дни за дня­ми. Ма­нора­га жил в тай­ге смир­но, гнёзд не зо­рил [Зо­рить — ра­зорять, раз­ру­шать], де­ревь­ев не ло­мал. Ког­да прой­дёт ми­мо чу­ма Нёр Ой­ки, пос­то­ит в сто­роне, про­рычит жа­лоб­но и опять к сво­ему ло­гову от­пра­вит­ся.

А лю­ди за­мечать ста­ли, что Нёр Ой­ка вдруг хму­рым стал, ли­цо по­чер­не­ло, улыб­ка по­теря­лась, да и рос­том сов­сем ма­лень­кий стал, буд­то весь в ко­мочек свер­нулся. Бе­жит по зем­ле, как клу­бочек ка­тит­ся, а след пос­ле се­бя ещё кра­ше ос­тавлять стал.

И вдруг не стал ста­рик вы­ходить из чу­ма. Хо­дит, хо­дит око­ло его чу­ма То­пыр­ко, а сле­да уви­деть не мо­жет. По­дошёл поб­ли­же, ви­дит: вок­руг тра­ва рас­тёт вы­сокая, цве­ты тун­дро­вые об­ле­пили сте­ны чу­ма, все троп­ки бе­лым мхом выс­тла­ны. Сто­ит То­пыр­ко в сто­роне, ди­вит­ся: вок­руг осень, а око­ло чу­ма Нёр Ой­ки цве­ты цве­тут, а из чу­ма всё дым идёт. Сто­ит он по­одаль и слы­шит: кто-то крях­тит в сто­роне. «Ма­нора­га!» — по­думал охот­ник, при­жал­ся к зем­ле, за ру­ко­ят­ку но­жа схва­тил­ся. Ви­дит: Ма­нора­га встал на зад­ние но­ги, вы­тянул кос­ма­тую шею, смот­рит на чум Нёр Ой­ки и ску­лит жа­лоб­но, зу­бы ска­лит. Гла­за огонь ме­чут.

— Как этот огонь по­гасить? — слы­шит То­пыр­ко сло­ва Ма­нора­ги. — При этом ог­не не взять мне бо­гатс­тва Нёр Ой­ки.

И да­вай он от злос­ти ре­веть, шерсть на се­бе рвать, а сам всё ме­чет­ся, всё хо­чет к чу­му про­бежать, да толь­ко пос­та­вит ла­пы свои кос­ма­тые на мшис­тые троп­ки, а из-под них ис­кры ог­ненные выс­ка­кива­ют. От­ско­чит в сто­рону Ма­нора­га, зат­ря­сёт ла­пами и нач­нёт мох драть да в сто­рону чу­ма бро­сать. Ду­рил так це­лую ночь.

Как толь­ко ста­ло всхо­дить сол­нце, ус­тал Ма­нора­га, упал под де­рево, по­лежал и, по­шаты­ва­ясь, по­шёл к сво­ей бер­ло­ге.

Тут То­пыр­ко вско­чил, и но­ги са­ми по­нес­ли его к чу­му ста­рика. Ра­зос­тлал­ся под но­гами мох, приг­ну­лась тра­ва.

При­от­крыл То­пыр­ко шку­ру чу­ма и ви­дит: бь­ёт из зем­ли пла­мя, ли­жет язы­ками сте­ны го­ры, в зем­ле спря­тан­ной, и блес­тят эти кам­ни, от ог­ня све­тят­ся, пе­рели­ва­ют­ся, а Нёр Ой­ка си­дит у ог­ня и в ру­ках ка­мень дер­жит. А ка­мень тот буд­то изо ль­да сде­лан­ный.

— Про­ходи, про­ходи, То­пыр­ко! — го­ворит Нёр Ой­ка, не обо­рачи­ва­ясь. — Дав­но те­бя жду. По­сиди со мной, пос­мотри кам­ни мои, ко­торые я всю жизнь лю­бил со­бирать, а те­перь приш­ло вре­мя их лю­дям от­дать.

Сто­ит То­пыр­ко, глаз от кам­ней от­вести не мо­жет.

— И это зем­ное теп­ло то­же лю­дям от­дать на­до! — го­ворит ста­рик. — Час при­шёл та­кой! — Ска­зал и буд­то за­был про сло­ва свои. Вско­чил про­вор­но и стал уго­щать охот­ни­ка за­пашис­тым ча­ем и вся­кими ко­рень­ями та­ёж­ны­ми.

— Ешь, ешь, То­пыр­ко! — го­ворил Нёр Ой­ка. — От этих ко­рень­ев го­ды убав­ля­ют­ся. Сколь­ко ко­рень­ев съ­ешь, на столь­ко лет и по­моло­де­ешь. А мне они уже те­перь впрок не идут. Шиб­ко мно­го я на зем­ле про­жил. Вот при­ходи зав­тра, и я на­учу те­бя, что де­лать, ку­да и ко­му все эти бо­гатс­тва от­дать. Се­год­ня бы ска­зал, да ус­тал шиб­ко, сил нет. Ма­нора­га всю ночь око­ло чу­ма хо­дил, спать не да­вал. Ты смот­ри за ним, То­пыр­ко, нес­прос­та он сю­да при­шёл! Лес­ной зверь не бу­дет мас­те­рить бер­ло­гу ря­дом с жиль­ём че­лове­ка. — И Нёр Ой­ка при­лёг на бе­лую мяг­кую оленью шку­ру око­ло ог­ня и ус­нул.

Вы­шел То­пыр­ко из чу­ма сов­сем мо­лодой и счас­тли­вый от мыс­ли, что Нёр Ой­ка соб­рался своё теп­ло и все кам­ни лю­дям от­дать. Идёт, то­ропит­ся. И вдруг у ре­ки опять ус­лы­шал храп Ма­нора­ги.

«А что, ес­ли он по­шёл теп­ло взять у Нёр Ой­ки?» — по­думал То­пыр­ко и встал во весь рост пе­ред Ма­нора­гой. Вид­но, ко­ренья ста­рика при­дали ему си­лы и храб­рости.

— Уби­рай­ся от­сю­да! — зак­ри­чал охот­ник. — За­чем при­шёл в на­ши края? За­чем не да­ёшь спать ста­рому Нёр Ой­ке?

Взре­вел Ма­нора­га, вско­чил на зад­ние ла­пы, на­ос­трил ког­ти, да уви­дел, как То­пыр­ко вы­тащил охот­ни­чий нож, по­бежал прочь.

В это вре­мя снег по­валил. За­лета­ли в не­бе сне­жин­ки бе­лым ово­дом, ста­ли па­дать на сты­лую зем­лю и при­лип­ли к ней на­сов­сем.

Рад То­пыр­ко, что не ис­пу­гал­ся зве­ря страш­но­го, идёт, пес­ни по­ёт. Ви­дит, по ре­ке шу­га пош­ла, на сне­гу зве­ри свои сле­ды ос­тавля­ют. И не за­метил он, как к чу­му Нёр Ой­ки об­ратно при­шёл. Смот­рит, а на сне­гу сов­сем нез­на­комый след. Ос­та­новил­ся То­пыр­ко, обо­шёл его вок­руг, ви­дит — пти­ца хо­дила. Толь­ко нез­на­комая пти­ца, не зим­няя — след на сне­гу ла­пас­тый. Мо­жет быть, гу­ся, мо­жет быть, ут­ки. «Как это так, — ду­ма­ет он. — Эти пти­цы дав­но уле­тели. Как тут мо­жет их след ока­зать­ся?»

По­шёл по сле­ду, а он пря­мо к чу­му Нёр Ой­ки идёт. Взвол­но­вал­ся То­пыр­ко, на­ос­трил стре­лу, на­тянул лук. «Всё рав­но, — ду­ма­ет, — из­ловлю пти­цу не­путё­вую!»

Ви­дит — Ма­нора­га кра­дучись по зем­ле пол­зёт, да вдруг как вско­чит, как под­бе­жит к сто­лет­не­му кед­ру, как уда­рит­ся го­ловой о его мо­гучий ствол — шум да треск раз­дался по тай­ге. Тру­ха, ко­ра да игол­ки по­сыпа­лись с де­рева, и гром раз­дался!

От­ско­чил в сто­рону То­пыр­ко и ви­дит: вмес­то Ма­нора­ги гусь сто­ит ог­ромный, ла­пы крас­ные, на го­лове вмес­то перь­ев шерсть тор­чит. Встал гусь на тро­пу и пря­мо к чу­му Нёр Ой­ки по­бежал. Тут не оп­ло­шал охот­ник, по­бежал за гу­сем и зак­ри­чал что бы­ло си­лы:

— Нёр Ой­ка! Нёр Ой­ка! Га­си огонь! Га­си огонь!

А гусь под­бе­жал к чу­му, при­сел око­ло не­го, рас­ки­нул в сто­роны ла­пы, а из них ог­ромные ког­ти выс­та­вились. Как схва­тят они чум Нёр Ой­ки! Зат­ре­щала зем­ля, по­шат­ну­лась. За­кача­лись де­ревья, ре­ка из бе­регов во­ду вы­лила. От­ско­чил То­пыр­ко в сто­рону, а гро­мад­ная пти­ца под­ня­ла все бо­гатс­тва Нёр Ой­ки в воз­дух и по­лете­ла.

— То­пыр­ко, То­пыр­ко! — слы­шит охот­ник го­лос Нёр Ой­ки. Сто­ит он на зем­ле ма­лень­кий, еле при­мет­ный, сре­ди кам­ней раз­бро­сан­ных.

— Зо­ви ско­рее Мо­роз! Зо­ви ско­рее Мо­роз! — кри­чит Нёр Ой­ка. — Или сов­сем обед­не­ет на­ша зем­ля!

А сам в ка­мушек вдруг прев­ра­тил­ся. Толь­ко и пом­нит То­пыр­ко его пос­ледние сло­ва: «То­ропись, сы­нок! То­ропись! А то Ма­нора­га ута­щит все бо­гатс­тва в чу­жие края!»

Сколь­ко бе­жал То­пыр­ко к Мо­розу — не пом­нит, а быть мо­жет, Мо­роз сам сло­ва Нёр Ой­ки ус­лы­шал, толь­ко стал он до­гонять уле­та­ющую пти­цу. Да­вай мо­розить в не­бе гу­ся!

За­вер­телся, зак­ру­жил­ся в воз­ду­хе гусь. Ста­ли крылья его ле­денеть, клюв крас­неть, зак­ри­чал он го­лоса­ми раз­ны­ми.

— Мо­розь его, мо­розь его! — кри­чит То­пыр­ко и бе­жит за гу­сем, под но­ги се­бе не смот­рит, о ко­ряги и пни за­пина­ет­ся.

Креп­ко дер­жит гусь в ког­тистых ла­пах чум Нёр Ой­ки с теп­лом и кам­ня­ми раз­ны­ми. Рас­сердил­ся Мо­роз, зак­ряхтел. От хо­лода на де­ревь­ях вет­ки ло­мать­ся ста­ли, ку­ропат­ки в снег пря­тать­ся, шу­га на ре­ке вста­ла.

За­гого­тал гусь Ма­нора­га гро­мовым го­лосом и да­вай в не­бе пе­рево­рачи­вать­ся, а на зем­лю спус­кать­ся не хо­чет.

Ви­дит То­пыр­ко — по­летел на зем­лю один от­мо­рожен­ный ко­готь, а вмес­те с ним и кам­ни по­сыпа­лись. За­поми­на­ет охот­ник мес­то, а сам лук на­тяги­ва­ет!

А мо­роз креп­ча­ет, пу­ще преж­не­го мо­розит всё! И по­лете­ли на зем­лю от­мо­рожен­ные перья. Тя­нет тя­жёлый чум Нёр Ой­ки гу­ся Ма­нора­гу к зем­ле. На­тянул тут То­пыр­ко свой лук и выс­тре­лил. По­сыпа­лись на То­пыр­ки­ну зем­лю кам­ни раз­ные, а Ма­нора­га грох­нулся и по­чер­нел весь да всё глуб­же в зем­лю ухо­дить стал, а сам об­мо­рожен­ной ла­пой ма­шет, всё чум Нёр Ой­ки схва­тить хо­чет.

Так до сих пор и тор­чит из зем­ли его ка­мен­ная ру­ка, бо­роз­дит низ­кие об­ла­ка, а по­одаль кра­су­ет­ся го­ра Нёр Ой­ки. Час­то сол­нечные лу­чи за­лива­ют её сво­им све­том, и си­яет она ра­дугой!

Го­ворят, в этих мес­тах бо­гатс­тва ле­жат нес­метные. Ис­кать толь­ко их на­до. Ста­рик Нёр Ой­ка не­даром жил на зем­ле.