Няа — дочь Кутха и Мити (Ительменская сказка)

Вот жи­вут Кутх и Ми­ти. Кутх ни­куда не хо­дит, веч­но до­ма си­дит. Вдруг Кутх ска­зал:

— Ми­ти! Пой­ду-ка я про­вет­рюсь. Да­леко не пой­ду, тут по­хожу.

— Иди. Да смот­ри там, не озор­ни­чай ниг­де!

— Не бу­ду, Ми­ти!

Вот Кутх на­дел кух­ля­ноч­ку, по­яс­ком под­по­ясал­ся и по­шел. Идет. Ви­дит: у се­бя во дво­ре ста­рая ба­буш­ка-мыш­ка си­дит.

— Здо­рово, баб­ка!

— Здо­рово, Кутх! Ку­да это ты идешь?

— Да так, про­вет­ри­ва­юсь.

— Са­дись. У те­бя де­ти есть?

— Не­ту, баб­ка. До­черей нет, сын один. Мы с Ми­ти вдво­ем жи­вем.

Кутх баб­ке ни­чего про де­тей не ска­зал. Баб­ка го­ворит:

— Зай­ди, что ли, по­ча­ев­ни­ча­ем.

— Э, да­вай пой­дем, по­ча­ев­ни­ча­ем!

Вош­ли. Баб­ка сра­зу ска­зала сво­им вну­чатам-мы­шатам:

— Ну-ка, на­кор­ми­те его чем-ни­будь со­леным, что­бы пить за­хотел, а во­ду спрячь­те.

Стал Кутх есть, хо­рошо на­ел­ся. Го­ворит:

— Те­перь чай вски­пяти­те!

— Не­чем, де­душ­ка, печ­ку то­пить, дро­ва сы­рые.

Тут в до­ме очень тем­но ста­ло. Кутх уди­вил­ся:

— Что та­кое? Толь­ко что свет­ло бы­ло.

— Да ведь сол­нце-то заш­ло. Ку­да ты в тем­но­те пой­дешь, ло­жись тут. Ско­ро и чай­ник вски­пит.

Лег Кутх, и мы­ши все улег­лись, а баб­ка не спит. У Кут­ха в гор­ле пер­шит, спать не­воз­можно, вся ду­ша у не­го вы­сох­ла. Встал он, на­чал во­ду ис­кать — ни­чего не на­шел. А все рав­но кре­пит­ся, не приз­на­ет­ся, что у не­го до­чери есть. Еще ху­же ему ста­ло, в гор­ле пря­мо ог­нем го­рит. Кутх за­пел:

— Уж ты, Си­наневт, чу-ума­нами во­ду тас­ка-а­ешь!

А мы­шиха уши ши­роко рас­то­пыри­ла: од­на дев­ка есть. Тут Кутх сно­ва за­пел:

— Ух ты, Ань-оракль­навт, ве-ед­ра­ми во­ду тас­ка-а­ешь! Вот бы я по­пил!

Мы­шиха сно­ва уши рас­то­пыри­ла: вто­рую доч­ку вы­дал. Кутх опять за­пел:

— У-уж ты, Мро-рот, сей­час, вер­но, во-оду в чу-уман на­лива­ешь!

Мы­шиха еще вни­матель­нее слу­ша­ет: вот и третья дев­ка есть. Тут Кутх ти­хонеч­ко го­ворит:

— Ну, а Няа, пос­леднюю мою, ни за что не вы­дам.

Тер­пел, тер­пел, нет боль­ше сил тер­петь — так пить хо­чет­ся! На­чал по­тихо­неч­ку на­певать:

— Няа, моя ма­лень­кая, на-авер­ное, в во­ду смот­рится, как в зер­ка­ло-о!

Тут мы­шиха вста­ла и го­ворит:

— Те­бе, на­вер­ное, пить очень хо­чет­ся, на вот, пей!

Кутх пер­вую круж­ку прог­ло­тил, да­же ни­чего не по­чувс­тво­вал. Мы­шиха спра­шива­ет:

— На­вер­ное, у те­бя де­ти есть?

— Да, есть у ме­ня де­ти. Чет­ве­ро.

— Пус­кай мой сын на тво­ей млад­шей до­чери же­нит­ся.

— Э, пусть же­нит­ся, — го­ворит Кутх. — Те­перь да­вай-ка, ча­ек пок­репче за­вари, очень хо­рошо по­ча­ев­ни­ча­ем.

— Лад­но, де­душ­ка!

Кутх го­ворит:

— Толь­ко я сна­чала уй­ду от вас, а вы по­том при­ходи­те. Да толь­ко не го­вори­те, что я у вас был.

— Я те­бя не вы­дам, — го­ворит баб­ка-мы­шиха.

Вот Кутх на­пил­ся чаю, ушел. При­шел до­мой.

— Уже при­шел? — спра­шива­ет Ми­ти.

— При­шел, прек­расно про­вет­рился.

— Са­дись, ешь!

— Не бу­ду, что-то мне нез­до­ровит­ся. Луч­ше по­лежу. Вы уж ме­ня не тро­гай­те. Кто бы ни при­шел — все рав­но не тро­гай­те. Очень силь­но я хво­раю.

Тут Няа в дом вош­ла, го­ворит:

— Ма­ма, мы­шей очень мно­го сю­да идет, наг­ру­жены чем-то, что-то на нар­точке та­щат.

Ус­лы­шал это Кутх, сра­зу зас­то­нал:

— О-о, Ми­ти, го­лову мне об­вя­жи! Вот тут по­серед­ке рас­ка­лыва­ет­ся, на­вер­ное, сов­сем рас­ко­лет­ся!

— Ты че­го это, Кутх?

— Прав­да, Ми­ти. Ни­кого ко мне не впус­кай!

Приш­ли мы­ши, при­нес­ли вся­кого за­пасу. Да­ют Ми­ти, та и го­ворит:

— Че­го это вы мне столь­ко при­тащи­ли?

А Кутх в до­ме кри­ком кри­чит. Мы­ши спра­шива­ют;:

— Кто это, Ми­ти, у вас в до­ме во­пит?

— Да Кутх что-то рас­хво­рал­ся, го­лова у не­го рас­ка­лыва­ет­ся.

— Ой, что ты, Ми­ти? Он у нас толь­ко что был, чай пил, по­ел хо­рошо.

— Так он у вас был?

— Да, был. Мы вот и приш­ли. Он нам свою доч­ку обе­щал. Ва­ша ма­лень­кая Няа нам очень под­хо­дит. Хо­рошая же­на мо­ему сы­ну бу­дет.

Ми­ти где сто­яла, там и упа­ла. Вош­ла в дом:

— Вста­вай, пар­ши­вец! Как толь­ко из до­му вый­дешь, всег­да че­го-ни­будь нат­во­ришь!

— О-ой, Ми­ти, сов­сем го­лова бо­лит.

— Вста­вай, об­жо­ра! Ни­как на­лопать­ся не мо­жешь. Мою ма­лень­кую доч­ку за один чай от­дал!

— Да уж, Ми­ти, так пить хо­телось, все нут­ро вы­сох­ло!

— Зат­кнись, не­насыт­ная ут­ро­ба!

— Где же те мы­ши?

— Вон во дво­ре сто­ят.

— Пусть вой­дут!

Вош­ли мы­ши, при­нес­ли вся­ких ва­реных ко­рень­ев. А Кут­ху толь­ко то­го и на­до:

— Ми­ти! Мам­ка, са­дись, по­ешь ко­решоч­ков!

Ми­ти го­ворит:

— Сам жри, сам ло­пай, на­бивай брю­хо!

Няа ры­да­ет, на пол бро­са­ет­ся, не хо­чет к мы­шам ид­ти.

Кутх го­ворит:

— Не ре­ви ты! За­то вся­кие ко­реш­ки бу­дешь есть, на пу­ховой пос­тель­ке спать.

— Все рав­но не пой­ду к мы­шам, луч­ше бу­ду на жес­ткой шку­ре спать!

— Пос­лу­шай ме­ня, Няа. Не пос­лу­ша­ешь­ся — я те­бе боль­ше не отец!

Мать с сес­трич­ка­ми пла­чут по ней, а Кутх знай се­бе ко­реш­ки по­еда­ет. Тут мы­ши го­ворят:

— Да­вай­те со­бирай­те доч­ку, мы ее сей­час уве­зем!

Няа да­же но­гами пи­на­ет­ся, не хо­чет ид­ти. Все рав­но увез­ли ее мы­ши.

Ут­ром мы­ши прос­ну­лись, го­ворят Няа:

— Пой­дем с на­ми ким­чи­гу при­несем.

Пош­ли. На­чали мы­ши из сво­его мы­шино­го ам­барчи­ка ким­чи­гу в зу­бах до­мой но­сить, а Няа ста­ла со­бирать, как лю­ди со­бира­ют: взя­ла тыч­ку и на­чала ею зем­лю ты­кать. Где ким­чи­га зах­рустит — там она весь мы­шиный ам­барчик рас­ко­па­ет, ким­чи­гу в ко­шель сло­жит. По­бежа­ли мы­ши к баб­ке жа­ловать­ся:

— Ка­кая-то она не­путе­вая. Ты­чет тыч­кой в зем­лю, все на­ши ам­барчи­ки раз­ру­ша­ет.

Баб­ка го­ворит:

— То-то я слы­шу, что-то в зем­ле шур­шит. Да и са­ма она ка­кая-то чуд­ная, на нас не­похо­жая.

Приш­ла Няа, при­нес­ла ким­чи­гу в ко­шеле. Сва­рила она ким­чи­гу, а мы­ши не едят:

— Мы эту ким­чи­гу есть не бу­дем, ты ее без ма­кар­ши сва­рила. Са­ма и ешь!

Ста­ли спать ук­ла­дывать­ся. Мы­ши в свою пу­ховую пос­тель за­лез­ли, а Няа се­бе шкур­ку пос­те­лила. Мы­ши злят­ся, вор­чат:

— Вот наш брат при­дет, мы ему все рас­ска­жем про те­бя. За­чем нам та­кая не­уме­ха?

Ут­ром баб­ка вста­ла, го­ворит:

— Ну-ка, от­ве­дите ее в тун­дру, пусть по-мы­шино­му ким­чи­гу ко­па­ет.

Пош­ли. Мы­ши на­чали ко­пать ким­чи­гу по-сво­ему, а Няа опять ста­ла пал­кой ко­пать. Мы­ши уже по­лови­ну ам­барчи­ка на­тас­ка­ли, а она все ро­ет­ся. Приш­ли мы­ши до­мой, сно­ва ста­ли жа­ловать­ся баб­ке:

— О-ой, ба­буш­ка, у нас го­ловы силь­но бо­лят. Це­лый день она пал­кой в зем­лю ты­чет и ты­чет, да­же зем­ля дро­жит. Да­вай ее вы­гоним, все рав­но она ни­чего не уме­ет. За­чем нам та­кая? Все бра­ту про нее рас­ска­жем.

А у Няа двое де­тей на­роди­лись; маль­чик и де­воч­ка. Баб­ка-мы­шиха ве­чером усе­лась, ка­кой-то со­бачий хвост наш­ла, весь сва­ляв­ший­ся. И за­суну­ла по­тихонь­ку этот хвост к Няа в ме­шок, где ее по­жит­ки хра­нились. Взя­ли мы­ши свой ме­шок, на­чали в нем рыть­ся.

— У-у, ба­буш­ка, наш выд­рин хвост про­пал!

— Да что это вы!

— Прав­да, ба­буш­ка, прав­да.

А Няа ни­чего не зна­ет, си­дит, нит­ки су­чит. Мы­ши к ней:

— Где твой ме­шок?

— На что вам?

Ки­нулись мы­ши, схва­тили ме­шок Няа, вы­тащи­ли от­ту­да свой со­бачий хвост:

— Ба­буш­ка, вот наш выд­рин хвост! Это она его ук­ра­ла!

— Все вы при­дума­ли! — го­ворит Няа.

Все на нее зак­ри­чали:

— Во­ров­ка!

А Няа го­ворит:

— На что мне этот со­бачий хвост, что я, та­ких хвос­тов; что ли, не ви­дала?

Все рав­но мы­ши ру­га­ют ее. Тут их брат при­шел. На­чали они ему жа­ловать­ся. Тот рас­сердил­ся и выб­ро­сил Няа из до­му. Пош­ла она ку­да гла­за гля­дят. А де­ти ос­та­лись. День и ночь кри­чат, мать ищут. Мы­ши сно­ва ста­ли вор­чать:

— Эти-то че­го день и ночь во­пят!

При­шел брат. Ста­ли мы­ши ему на де­тей жа­ловать­ся, сно­ва рас­серди­ли его. Он и де­тей вы­кинул. Пош­ли ма­лень­кие ре­бятиш­ки не­ведо­мо ку­да. Вдруг на ка­кой-то пло­хонь­кий до­миш­ко нат­кну­лись.

— Да­вай, сес­трен­ка, бу­дем тут жить.

Жи­вут они, а мать с чер­да­ка на них смот­рит. Ут­ром ре­бятиш­ки прос­нутся, вый­дут во двор, му­шек на­ловят, тем и пи­та­ют­ся. А мать гля­дит на них с чер­да­ка, пла­чет, сле­зы на де­тей ка­па­ют. Маль­чик го­ворит:

— Сес­трич­ка, дождь! Идем в дом!

Мно­го вре­мени прош­ло. Лег­ла Няа да нав­сегда и зас­ну­ла. А уж те ре­бятиш­ки под­росли, на­чали вез­де бе­гать, пи­щу во­ровать, и у Кут­ха кое-что во­рова­ли. Кутх ска­зал:

— Что это еще за во­риш­ки к нам по­вади­лись! Как пой­маю, да­же ве­шать не бу­ду — пря­мо так и за­душу.

А ре­бятиш­ки хо­дили, хо­дили — свою мать наш­ли.

— Это что та­кое? — спра­шива­ют.

Ста­ли они ее ос­матри­вать:

— Рот — это бу­дет ко­тел, уши — печ­ки, мож­но огонь раз­жи­гать, а вот ноз­дри — от­сю­да бу­дет дым вы­ходить.

По­том уви­дели гла­за.

— А эти озер­ца мож­но вы­тащить, мы из них ми­соч­ки сде­ла­ем.

Пош­ли сно­ва во­ровать к Кут­ху. Вы­шел Кутх и пог­нался за ни­ми. Убе­жали они, но он за­метил, ку­да их сле­ды идут. Вдруг уви­дел ды­мок. Пря­мо на ды­мок по­шел. Ви­дит — Няа ле­жит, с од­но­го бо­ка маль­чик си­дит, с дру­гого — де­воч­ка. В ушах у Няа огонь­ки заж­гли, мух под­жа­рива­ют. Крик­нул Кутх:

— Вы че­го тут озор­ни­ча­ете?

Ис­пу­гались ре­бятиш­ки, убе­жали. По­шел Кутх до­мой, го­ворит же­не:

— Ми­ти! Про очень пло­хие де­ла те­бе рас­ска­жу.

— Ну, че­го там, Кутх?

— Няа на­ша там мер­твая ле­жит. А ка­кие-то ре­бятиш­ки над ней из­де­ва­ют­ся, в ушах у нее огонь раз­ве­ли.

— Да ты что та­кое го­воришь, Кутх? А ну-ка, я к баб­ке-ша­ман­ке сбе­гаю.

Си­дит баб­ка-ша­ман­ка, су­чит нит­ки. А нит­ка у нее все уз­лится да уз­лится.

— Э, что-то слу­чилось. Кто-то вспом­нил ме­ня. Да уж, вер­но, Кутх опять че­го-ни­будь нат­во­рил.

При­ходит Ми­ти:

— Здравс­твуй, ба­буш­ка.

— Ну раз ты ко мне приш­ла, зна­чит что-то слу­чилось.

— Ба­буш­ка, что-то с мо­ей Няа стряс­лось.

— Ну что ж, пой­дем пог­ля­дим.

Приш­ли. Няа ле­жит, ру­ки-но­ги рас­ки­нула.

— Э-эх, ну лад­но, поп­ро­бую, — го­ворит баб­ка.

Взя­ла она во­дич­ку, за­гово­рила ее:

— Няа, Няа, брось пло­хую жизнь!

Поб­рызга­ла на Няа во­дич­кой. Смот­рят — а Няа зев­ну­ла.

— Ну же, Няа! Что это с то­бой? Бу­дет спать, вста­вай! Воз­вра­щай­ся к жиз­ни!

Вста­ла Няа. Баб­ка, го­ворит ей:

— Это из-за от­ца с то­бой та­кая бе­да выш­ла. Но боль­ше у те­бя ни­ког­да та­кой жиз­ни не бу­дет. Так те­бе на ро­ду на­писа­но. Эй, Уня­нясх, при­веди сю­да ее де­тишек!

При­вели де­тей.

— Ну, те­перь пой­дем к Кут­ху.

Приш­ли к Кут­ху. Об­ра­довал­ся Кутх: Няа вер­ну­лась. А на вну­чат очень ра­зоз­лился:

— Что-то они очень на мы­шат по­хожи. Мор­дочки у них сов­сем мы­шиные. Ты, Няа, жи­ви, а их мне не на­до.

Ка­кая же мать де­тей бро­сит? Вся ду­ша из­бо­лит­ся! Няа го­ворит:

— Я сво­их де­тей не бро­шу, пусть хоть ка­кие они! Это ты мне та­кую жизнь ус­тро­ил. Боль­ше ме­ня ни­ког­да не уви­дишь.

И Няа про­пала ку­да-то. А Ми­ти очень рас­серди­лась на Кут­ха. Нав­сегда рас­серди­лась. Ни­чего не ста­ла для не­го де­лать и еду пе­рес­та­ла го­товить.