Сенькин пай (Мансийская сказка)

Не ­на шут­ку рас­хво­рал­ся ста­рик Ко­коня: на гла­за на­кати­лась тём­ная ночь, по спи­не буд­то кто пал­кой уда­рил, но­ги не ше­велят­ся — слов­но в кап­кан пой­ма­ны.

Мно­го но­чей не спит, ле­жит ста­рик, ду­муш­ку ду­ма­ет да сы­новей ждёт. А сы­новей всё нет. За теп­лом пос­лал их ста­рый охот­ник. Слы­шал он от от­ца сво­его — есть мес­та, где зем­ля теп­лом ды­шит.

К вер­ши­не ре­ки Нель­мы пос­лал он Про­коп­ку, к ре­ке Кед­ра­чей нап­ра­вил Ни­кифо­ра. Толь­ко млад­ше­го, Сень­ку, не зна­ет Ко­коня, с ка­кой сто­роны ждать. Не зна­ет, в ка­кой бор, в ка­кой ур­ман (Ур­ман — хму­рый неп­ро­ходи­мый лес) он по­шёл.

А Сень­ка тем вре­менем ис­хо­дил, из­ме­рил ша­гами бе­рега рек по­логих и кру­то­ярых, обо­шёл дре­мучие ле­са, ход­ко, то­роп­ко бо­рами хо­дил. Да уви­дел он вдруг под го­рой, в ло­гу, неп­рогляд­ный дым.

Смот­рит: клу­бы чёр­ные к не­бу тя­нут­ся, гарью, ко­потью за­тяну­ло всё, а у са­мой зем­ли пла­мя ве­ликое на вет­ру дро­жит, жа­ром ды­шит — то за­тух­нет вдруг, в зем­лю спря­чет­ся, буд­то си­лы там на­бира­ет­ся, то опять выр­вется, клу­бы чёр­ные го­нит по не­бу.

Ни­ког­да гла­за Сень­ки та­кого не ви­дели, да­же ба­буш­ка длин­ны­ми но­чами в сказ­ках сво­их про то не рас­ска­зыва­ла.

Ис­пу­гал­ся Сень­ка.

За кус­том при­сел, спря­тал­ся, пе­реж­дать хо­тел по­жари­ще, а он в осен­ней но­чи раз­го­рал­ся пу­ще преж­не­го. И ка­залось, что са­ма зем­ля под ним дви­жет­ся, сод­ро­га­ет­ся.

Не­пуг­ли­вый Сень­ка был с ма­лых лет. По ле­сам днем и ночью рас­ха­живал, не од­нажды ель в мед­вежью бер­ло­гу с от­ду­шиной втал­ки­вал и бу­дил в ней сер­ди­того хо­зя­ина. Толь­ко этим днём не уз­нал се­бя Сень­ка. Зад­ро­жали но­ги, за­под­ка-ши­вались, ру­ки пло­хо ружьё дер­жа­ли.

А жа­ра вок­руг сто­яла нес­терпи­мая.

Спох­ва­тил­ся тут Сень­ка, до­гадал­ся, что теп­ло зем­ное на­шёл. Вско­чил и хо­тел бе­жать в от­цов­скую сто­рону, рас­ска­зать про чу­до ви­ден­ное, про теп­ло, про жар, ко­торым ды­шит зем­ля, за ко­торым пос­лал отец брать­ев в раз­ные сто­роны.

Но од­на бе­да: как к ог­ню по­дой­ти? Как от­цу унес­ти, по­казать его, рас­ска­зать про то лю­дям?

Не за­нимать Сень­ке сме­кал­ки, сно­ровис­тости. Он су­хару за ко­мель схва­тил, под­та­щил поб­ли­же к по­жари­щу. По­нача­лу сам на цы­поч­ках шёл, до зем­ли ед­ва дот­ра­гивал­ся, да к ог­ню су­хару под­талки­вал.

А про­жора огонь буд­то ждал то­го: об­ли­зал су­хару язы­ками сво­ими мо­гучи­ми, а по­том об­вил яр­ким пла­менем, зас­ве­тил в тем­но­те, обог­рел ок­ру­гу теп­лом.

И по­нёс­ся Сень­ка сколь­ко ду­ху есть к тем род­ным мес­там, на прос­тор реч­ной, где отец жил. А в ру­ках та­щит су­хару, зем­ным ог­нём заж­жённую.

А в это вре­мя Ко­коня-ста­рик еле вы­шел из чу­ма с де­ревян­ной ко­лотуш­кой в ру­ках и да­вай сту­чать в бу­бен, сзы­вать сы­новей.

Бил, бил, ус­тал. Ушёл в чум, лёг на шку­ры.

Не один раз лу­на хо­дила не­бом, не два — не приш­ли сы­новья.

Вид­но, да­леко уш­ли, ду­ма­ет он. Наб­рался си­лы ста­рый охот­ник, вы­шел сно­ва из чу­ма и стал сту­чать по де­ревь­ям да глу­хими уда­рами зем­лю бить.

Не ус­лы­шали сы­новья.

Не хо­телось уми­рать ста­рику, не по­видав сы­новей сво­их. Стал про­сить ста­рик птиц и зве­рей.

Раз­ле­телись с шу­мом по тай­ге пти­цы, раз­бе­жались по ок­ру­ге зве­ри.

А Про­коп­ка с Ни­кифо­ром в то вре­мя улег­лись на бо­ровин­ке, мхом выс­тлан­ной, где реч­ной приб­режный ве­тер гнус от­го­нял, где не тре­вожил их ни ко­мар, ни заб­лудший шмель.

— Где най­ти-то зем­ное теп­ло? — от­кры­вая ле­ниво гла­за, Про­коп­ка спра­шивал бра­та.

— Его нет сов­сем! Это отец вы­думал! — про­мычал сквозь зе­воту Ни­кифор, на дру­гой бок пе­рево­рачи­ва­ясь.

В это вре­мя они ус­лы­шали гром­кий пти­чий крик. Вско­чили.

А пти­цы ле­тят, кур­лы­чут, стре­кочут, крыль­ями ма­шут, каж­дая на сво­ём язы­ке прось­бу охот­ни­ка Ко­кони рас­ска­зыва­ет. До­гада­лись сы­новья, что ста­рик соб­рался нав­сегда ос­та­вить зем­лю. До­мой их зо­вёт. До­гада­лись, что отец на­думал угодья де­лить. У от­ца они не­малые. По ре­ке ши­рокой Юга­ну тя­нут­ся хму­рые ур­ма­ны с со­боля­ми да бел­ка­ми, с гор­носта­ями да ли­сами и с дру­гою вся­кою жив­ностью. В тех ур­ма­нах сам хо­зя­ин тай­ги жи­вёт.

В ре­ках, в за­лив­ных мес­тах у чис­тых пес­ков да в за­водях ко­сяки рыб пла­ва­ют. На бо­лоти­нах зыб­ких вкус­ный ду­шис­тый ягель-мох рас­тёт. Ест его олень — силь­ный бы­ва­ет, ве­тер и тот не до­гонит его, от­ста­ёт.

Ок­ругли­лись у обо­их гла­за, по­терял­ся го­лос в ис­пу­ге, гля­дят друг на дру­га, бо­ят­ся, как бы ко­го из них отец не об­де­лил.

— Мой пай бу­дет — все ур­ма­ны с со­боля­ми, с кед­ра­чами и гри­бами! — зак­ри­чал во всю си­лу Про­коп­ка.

— Нет, мой пай — все ур­ма­ны с со­боля­ми, с кед­ра­чами и гри­бами! — пе­рек­ри­чал его Ни­кифор.

— Нет, мой пай, — хри­пел Про­коп­ка, — на ре­ке, где ры­ба стер­лядь ко­сяка­ми хо­дит!

— Нет, мой пай! — орал Ни­кифор.

И бе­жали они так, что тра­вы гну­лись, рас­сту­пали­ся де­ревья. А с дру­гой сто­роны бе­жал ле­сом Сень­ка, ос­ве­щая яр­ким све­том до­рогу не­лёг­кую, до­рогу неб­лижнюю, до­рогу не­тор­ную.

Да не раз­гля­дел вто­ропях он ко­рягу смо­лис­тую, спот­кнул­ся, упал и уро­нил пла­мя на зем­лю.

И по­шёл огонь по кус­там, по де­ревь­ям ша­рить: за­чер­нил кус­ты, под­жёг тра­вы, ох­ва­тил пла­менем де­ревья вок­руг. Дол­го хлес­тал Сень­ка огонь вет­ка­ми, ту­шил по­жар. Да ви­дит: не смо­жет он один спра­вить­ся. Ис­пу­гал­ся Сень­ка. По­бежал к ре­ке Юга­ну и да­вай пок­ло­ны бить, и да­вай её про­сить по­собить бе­де.

А ре­ка сло­жила вол­ны, при­умол­кла, по­чер­не­ла, буд­то не слы­шит его. На ко­лени пал Сень­ка, при­гор­шня­ми чер­пал во­ду и шеп­тал сквозь слё­зы: не хо­телось, что­бы ве­тер слы­шал моль­бу его и раз­нёс по тай­ге тай­ну, что не до­нёс он зем­ное теп­ло.

Вдруг од­на вол­на всплес­ну­лась, ока­тила Сень­ку, смы­ла грязь и ко­поть с ли­ца и тол­кну­ла его даль­ше от бе­рега.

От­бе­жал Сень­ка, а во­да за ним. Сень­ка смот­рит — гла­зам не ве­рит: во­да те­чёт. Он шаг шаг­нул, она за ним, вто­рой шаг­нул — она вол­ну под­го­ня­ет и са­ма то­ропит охот­ни­ка.

Вок­руг по­жари­ще бу­шу­ет, ду­рит, жжёт и па­лит всё вок­руг. А про­тока Юган­ка то­ропит Сень­ку, вся дро­жит мел­кой рябью.

Сколь­ко дней про­бежал Сень­ка, сам не зна­ет, пти­цы зна­ли и те за­были.

А реч­ка бе­жит, по­зади се­бя бе­рега кру­тые ос­тавля­ет, пла­мя даль­ше в тай­гу не пус­ка­ет.

Тут выс­ко­чил Сень­ка на кру­той яр, а ре­чуш­ка обе­жала круг да с дру­гой сто­роны к са­мому Юга­ну навс­тре­чу, ра­ду­ясь, вы­бежа­ла. Об­ня­ла во­да огонь, ос­тров сде­лала. Чёр­ный ос­тров, го­релый ос­тров. Ог­ля­дел­ся Сень­ка кру­гом, ви­дит: при­умол­кла ре­ка, при­сел огонь к зем­ле, толь­ко чёр­ным ды­мом от не­го гарь сте­лет­ся. Об­тёр изод­ранным ру­кавом ма­лицы [Ма­лица — одеж­да из олень­ей шку­ры ме­хом внутрь] Сень­ка пот с ли­ца, за­тянул крош­ни [Крош­ни — прис­по­соб­ле­ние для пе­ренос­ки гру­за] по­туже, вздох­нул глу­боко и в от­цов­скую сто­рону быс­тры­ми ша­гами от­пра­вил­ся.

В это вре­мя би­ли буб­ны. Под рас­ки­дис­той сос­ной хо­рони­ли ста­рого Ко­коню. Так и умер он, не дож­давшись млад­ше­го сы­на с зем­ным теп­лом.

Упал на ко­лени Сень­ка, за­шеп­тал от­цу: «Ты прос­ти ме­ня. Не до­нёс я теп­ло. По­терял. Ос­та­вил на ос­тро­ве».

Толь­ко пос­ле этих слов сра­зу об­ла­ка над ле­сом поп­лы­ли тём­ные, на­летел ура­ган, ве­тер с де­ревь­ев вер­хушки сло­мил, мно­гие сов­сем с кор­нем вы­вер­нул, по­валил Сень­ку, при­жал к зем­ле.

Слы­шит Сень­ка ти­хий нез­на­комый го­лос: «По­мол­чи. Не приш­ла по­ра про зем­ное теп­ло раз­го­вор вес­ти».

Ог­ля­нул­ся Сень­ка вок­руг. Ни­кого. Толь­ко братья сто­ят злые, бро­ви нах­му­рили, смот­рят так сер­ди­то, буд­то Сень­ка и не брат им. Но ос­ме­лил­ся Про­коп­ка и про­гово­рил не­хотя:

— Не ос­та­вил отец пая те­бе. Нам с Ни­кифо­ром раз­де­лил угодья. Ты и так про­живёшь.

— Шиб­ко дол­го зем­ное теп­ло ста­рал­ся най­ти, пусть оно и гре­ет те­бя. Ха-ха-ха! — зас­ме­ял­ся Ни­кифор.

— Ухо­ди ско­рее на ос­тров к се­бе, а то ещё при­несёшь своё пла­мя сю­да, — ска­зали жад­ные братья.

По­вер­нулся Сень­ка. Ви­дит, око­ло ног со­бака вер­тится, в гла­за ему смот­рит, ску­лит жа­лоб­но. Ни­чего не взял с со­бой Сень­ка, так на ос­тров го­релый от­пра­вил­ся, поз­вав с со­бой дру­га кос­ма­того. Чум пос­та­вил, снас­ти сплёл и стал жить в друж­бе с вет­ром и ре­кой.

Мно­го зим прош­ло по све­ту, по­беле­ли куд­ри у Сень­ки, об­росла бо­рода бе­лым мо­хом, па­утин­ка тон­кая ис­черти­ла ли­цо.

Про­ез­жа­ли иног­да ве­сёлые братья ми­мо го­рело­го ос­тро­ва. Под­во­рачи­вали уп­ряжки оле­ней к жилью Сень­ки да на бед­ность ему то связ­ку бе­лок, то бо­ровую пти­цу ос­тавля­ли.

А Сень­ка жил не пе­чалил­ся. Сы­новей рас­тил, учил чес­тно жить, зем­ное бо­гатс­тво бе­речь.

Как-то на рас­све­те, ког­да лу­чи сол­нца из-за ле­са по­казы­вать­ся ста­ли, ког­да в за­води сон­но ут­ка прок­ря­кала, сзы­вая птен­цов из гнез­да, да по­тяги­валась на су­ку бел­ка, хвост при­хора­шивая, вы­ехал на сво­ём об­ласке [Об­ла­сок — дол­блё­ная лод­ка] на ры­бал­ку Сень­кин млад­ший сын. Едет, лю­бу­ет­ся прос­то­ром реч­ным, ос­тро­вом род­ным, на ко­торый отец зем­ное теп­ло при­носил да мно­го ска­зок про не­го рас­ска­зывал.

Ви­дит: из-за мы­са лод­ка вып­лы­ла да к ос­тро­ву нап­ра­вилась. Плы­вут шум­но лю­ди, раз­го­вор ве­дут, на бе­рег схо­дят. Уви­дели Сень­ку-млад­ше­го. Подъ­еха­ли. Го­ворят что-то на нез­на­комом язы­ке, по­нять Сень­ка-млад­ший не мо­жет и поз­вал их к от­цу. Зах­ло­потал ста­рый охот­ник, уго­щал гос­тей вкус­ной нель­мой ма­лосоль­ной и ва­рил уху на­лимью. Рад был ста­рик, что лю­ди его про теп­ло зем­ное спро­сили. Стал рас­ска­зывать он, а сам всё то на не­бо пог­ля­дит, то на Юган взгляд бро­сит, — не под­ни­мет­ся ли ура­ган, не рас­сердит­ся ли То­рум [То­рум — бог] на бол­тли­вость охот­ни­ка.

Толь­ко тишь сто­яла кру­гом. Сол­нце яр­ко све­тило, ре­ка се­реб­ри­лась.

«Вид­но, вре­мя приш­ло! — ра­дос­тно по­думал охот­ник.— Вид­но, по­ра приш­ла лю­дям про зем­ное теп­ло рас­ска­зать да мес­та по­казать».

Смот­рит на гос­тей, ра­ду­ет­ся, а они по ос­тро­ву хо­дят, ог­ля­дыва­ют­ся. А по­том Сень­ку-стар­ше­го и спро­сили:

— Как зо­вут лю­ди твой ос­тров чёр­ный?

Пос­мотрел вок­руг Сень­ка, при­щурил гла­за, по­чесал пя­тер­нёй се­дую го­лову, по­жал пле­чами да и го­ворит:

— Тут! Тут Сень­кин пай! — И сно­ва об­вёл ру­кой весь прос­тор вок­руг Юга­на.

— Сен­га­пай? — пе­рес­про­сили его лю­ди.

— Ага-ага, Сен­га­пай! — доб­ро­душ­но сог­ла­сил­ся охот­ник. — Тут теп­ло зем­ли жи­вёт мно­го-мно­го. Сень­ка-млад­ший ка­зать бу­дет. Он зна­ет, — улыб­нулся охот­ник.

И мол­ва про ос­тров пош­ла нес­лы­хан­ная. Неф­тя­ною кла­довуш­кой это мес­то лю­ди ста­ли звать. А ког­да приш­ла по­ра, то Сень­ку-млад­ше­го, как хо­зя­ина ос­тро­ва, зад­вижку от­крыть про­сили. Та зад­вижка бы­ла от боль­шой тру­бы, по ко­торой лю­ди соб­ра­лись от­прав­лять зем­ное теп­ло. В тот день на­роду на го­релом ос­тро­ве бы­ло ви­димо-не­види­мо.

Смот­рят: Сень­ка-млад­ший идёт — и не уз­нать его. Раз­на­ряжен по-праз­днич­но­му: ма­лица бе­лая, как ле­бяжий пух, вся рас­ши­та по ру­кавам и по­долу ри­сун­ка­ми за­мыс­ло­ваты­ми, на но­гах брод­ни но­вые, пе­ревя­зан­ные у ко­лен раз­ноцвет­ным шнур­ком с кис­тя­ми пу­шис­ты­ми. На ши­роком сы­ромят­ном рем­не в нож­нах ви­сит нож охот­ни­чий с ра­зук­ра­шен­ной ру­ко­ят­кой да та­бакер­ка от­цов­ская с аму­лета­ми.

По-хо­зяй­ски по­дошёл к зад­вижке Сень­ка-млад­ший, улыб­нулся всем, вздох­нул пол­ной грудью и от­крыл её. За­ур­ча­ло что-то в тру­бе, за­шуме­ло.

При­пал Сень­ка ухом к тру­бе да как зак­ри­чит от ра­дос­ти:

— Идёт! Идёт! Зем­ное теп­ло идёт!