Сосновая веточка (Мансийская сказка)

Ро­гатый был стар­ши­на Хо­зум­ко. Олень­им пас­тби­щам счё­та не знал, сам в ста­да ред­ко ез­дил — ле­нил­ся да мо­розов бо­ял­ся, хо­тя и в тун­дре вы­рос. Всю ра­боту за не­го пас­ту­хи де­лали. А он лю­бил боль­ше под тёп­лы­ми шку­рами ле­жать, да что­бы они поб­ли­же к теп­лу пос­тла­ны бы­ли.

Ра­зом­ле­ет у теп­ла Хо­зум­ко, рас­па­рит­ся, по ще­кам и шее ка­пель­ки по­та по­катят­ся, на­падёт на не­го зе­вота. Вы­тянет­ся он под шку­рами, хлоп­нет нес­коль­ко раз в ла­доши. Вздрог­нет у стен­ки чу­ма ку­ча олень­их шкур. Вна­чале од­на ска­тит­ся, по­том дру­гая, третья — и вы­сунет­ся из-под них се­дая кос­ма­тая го­лова мор­щи­нис­то­го ста­рика с боль­ши­ми гор­ба­ми на спи­не. За­каш­ля­ет ста­рик гром­ко, выт­рет нос по­долом ши­рокой крас­ной ру­бахи и, пе­рева­лива­ясь на кри­вых ко­рот­ких но­гах, по­дой­дёт к ог­ню, ся­дет пе­ред Хо­зум­кой на кор­точки, по­гово­рят.

— Ну как, ша­ман Ян­ко, выс­пался? — спра­шива­ет Хо­зум­ко, всё ещё зе­вая.

— Спал, спал, да сон дос­мотреть не ус­пел, — шам­ка­ет ша­ман без­зу­бым ртом.

— Ка­кой сон не дос­мотрел, Ян­ко?

По­мор­щился ша­ман, пос­мотрел ис­ко­са на сво­его хо­зя­ина.

— Прис­ни­лось мне, буд­то в тво­ём даль­нем ста­де, что па­сёт­ся у гор, вол­ки всех бе­лых оле­ней пе­рере­зали.

— Так там у ме­ня са­мые кра­сивые, са­мые силь­ные оле­ни!— зак­ри­чал Хо­зум­ко. — За­чем те­бе та­кой дур­ной сон прис­нился?!

— Не знаю, — го­ворит ша­ман,

— Так че­го си­дишь? Га­дай ско­рее: прав­ду ли во сне ви­дел? Га­дай на то­поре! Пос­лу­шай, что там в ста­де де­ла­ет­ся?

По­шёл Ян­ко к боль­шо­му де­ревян­но­му чур­ба­ну с вби­тым в не­го то­пором, взял в ру­ки ко­лотуш­ку и уда­рил по то­пору. Раз­дался звон. Бро­сил ша­ман ко­лотуш­ку на шку­ры, при­пал ухом к то­пору, зак­рыл гла­за.

— Ну, что там, — спра­шива­ет его Хо­зум­ко шё­потом. Ша­ман по­махал ему ши­рокой ла­донью.

— Го­вори ско­рее! — зак­ри­чал Хо­зум­ко.

— Плач пас­ту­хов слы­шу. За­выва­ние вь­юги слы­шу. Пус­той лай со­бак слы­шу. Бе­га оле­ней не слы­шу! — го­ворит ша­ман, не от­кры­вая глаз.

— Мо­жет, ты ог­лох, как ста­рая охот­ничья со­бака? — ска­зал сер­ди­то Хо­зум­ко и поз­во­нил в ма­лень­кий се­реб­ря­ный ко­локоль­чик.

В чум вва­лил­ся за­поро­шён­ный сне­гом пас­тух, в ху­дой об­лезлой ма­лице. Пос­мотрел со стра­хом на Хо­зум­ко.

— По­ез­жай, Сан­ко, в даль­нее ста­до, в ко­тором жи­вут бе­лые оле­ни, ска­жи пас­ту­хам — пусть го­нят ста­до поб­ли­же к мо­ему чу­му.

Пок­ло­нил­ся Сан­ко, вы­шел из чу­ма. Сел Хо­зум­ко сно­ва к ог­ню, гре­ет­ся.

— Что ещё ска­жешь, ша­ман Ян­ко? — спро­сил Хо­зум­ко.

— В чу­ме Па­ланы мя­со мо­лодо­го оле­ня сва­рено. Вкус­ный дух от не­го по все­му чу­му идёт. У всех слюн­ки те­кут, а она ни­кому не да­ёт.

Опять заз­ве­нел Хо­зум­ко се­реб­ря­ным ко­локоль­чи­ком.

Ско­ро, сог­нувшись в пок­ло­не, вош­ла в чум чер­ногла­зая Па­лана с жа­реной оле­ниной в бе­рес­тя­ном ко­рыт­це. Об­лизнул Хо­зум­ко тол­стые гу­бы, по­тёр ла­дони, взгля­нул ле­нивым взгля­дом на на­ряд­ный, рас­ши­тый наг­рудник Па­ланы, на цве­тас­тый пла­ток с шёл­ко­выми кис­тя­ми, вы­дер­нул из её рук ко­рыт­це с мя­сом, пос­та­вил се­бе на ко­лени и на­чал есть. Ел он дол­го, чмо­кал и со­пел, сли­зывая са­ло с губ. Ша­ман ук­радкой смот­рел на не­го, гло­тал слюн­ки.

На­сытив­шись, Хо­зум­ко от­тол­кнул к не­му бе­рес­тя­ное ко­рыт­це.

— По всей ок­ру­ге ни у ко­го нет та­ких бе­лых оле­ней, как в мо­ём ста­де у гор, — ска­зал Хо­зум­ко, ца­рапая тол­стым паль­цем в ухе. — Ес­ли, Ян­ко, сон твой ста­нет прав­дой, то всех пас­ту­хов-ро­тозе­ев со­бака­ми зат­равлю, в тун­дру пеш­ком вы­гоню!

Мо­жет быть, он и ещё при­думы­вал бы вся­кие ка­ры для бед­ных пас­ту­хов, толь­ко ша­ман Ян­ко прер­вал его мыс­ли.

— Мне ещё снил­ся сон, — ска­зал ша­ман, — буд­то ты, Хо­зум­ко, свою кра­сави­цу дочь Ту­чен­ба­лу дол­го за­муж не от­да­ёшь, а вок­руг тво­его стой­би­ща каж­дую ночь оленьи уп­ряжки но­сят­ся с мо­лоды­ми охот­ни­ками. Не увез­ли бы её!

— И это ху­дой сон те­бе прис­нился! — сер­ди­то зак­ри­чал Хо­зум­ко.

— Что де­лать? — от­ве­тил ша­ман. — Но­чи зи­мой длин­ные, сны снят­ся вся­кие.

— За Ту­чен­ба­лу я боль­шой вы­куп возь­му!

— Возь­мёшь, возь­мёшь! — сог­ла­сил­ся ша­ман. — Дру­гой та­кой де­вуш­ки нет в тун­дре. Бро­ви у неё выг­ну­ты, как крылья у об­ской чай­ки, гу­бы крас­ные, как брус­ничным со­ком вы­маза­ны, гла­за — как осен­ние яго­ды пос­ле дож­ди­ка. Хо­дит Ту­чен­ба­ла — как ле­та­ет. Не ви­дели мои гла­за та­кой кра­соты!

— Мо­жет, и пра­виль­ный сон прис­нился те­бе, — ска­зал ти­хо Хо­зум­ко. — Толь­ко нет в тун­дре та­кого бо­гато­го же­ниха, что­бы мог зап­ла­тить мне за неё вы­куп в ты­сячу оле­ней.

— А на что те­бе оле­ни? — не под­ни­мая глаз, спро­сил ша­ман.

— Ты что, сду­рел? Без оле­ня в тун­дре че­ловек — си­рота!

— Мо­жет, луч­ше най­ти же­ниха-удаль­ца, что­бы храб­рым был, что­бы ум­ным был, что­бы кра­сивым был.

— Это ка­кой та­кой уда­лец без оле­ней? Нет, Ян­ко, ты ху­дые сло­ва стал мне го­ворить. Пло­хие сны стал ви­деть! — сер­ди­то ска­зал Хо­зум­ко, по­дод­ви­нул шку­ры поб­ли­же к ог­ню и ско­ро зах­ра­пел.

Спал мно­го дней, пе­рево­рачи­ва­ясь с бо­ку на бок, а ког­да прос­нулся, уз­нал, что пер­вый сон ша­мана был ве­щим: всех бе­лых оле­ней в ста­де у гор пе­рере­зали вол­ки. При­заду­мал­ся Хо­зум­ко. По­чер­нел ли­цом, по­терял го­лос, пе­рес­тал раз­го­вари­вать да­же с ша­маном Ян­ко.

Шли дни за дня­ми, а он всё мол­чал и в один из мо­роз­ных дней ве­лел прий­ти к не­му в чум до­чери Ту­чен­ба­ле.

Вош­ла де­вуш­ка в от­цов­ский чум ти­хо, с пок­ло­ном. На ней — бе­лая ма­лица рас­ши­та хит­ры­ми узо­рами по ру­кавам и по­долу. На го­лове пла­ток каш­ми­ровый с яр­ки­ми цве­тами и кис­тя­ми. На но­гах ки­сы (Ки­сы — ме­ховые са­поги ме­хом внутрь) лёг­кие, в ко­сах ук­ра­шения из ко­лец, тон­ких це­почек, мо­нет зо­лотых и се­реб­ря­ных. От лег­ко­го по­воро­та го­ловы вздра­гива­ют ко­сы, зве­нят ук­ра­шения, поз­вя­кива­ют.

Обо­шёл Хо­зум­ко вок­руг Ту­чен­ба­лы. Дот­ро­нул­ся ру­кой до пле­ча, заг­ля­нул в гла­за.

— Приш­ло вре­мя, дочь моя, вы­давать те­бя за­муж, — ска­зал Хо­зум­ко, уса­жива­ясь на шку­ры. — Но же­ниха те­бе на­до бо­гато­го!

— Спро­си вна­чале, отец, ме­ня: ка­кого я хо­чу се­бе же­ниха?

За­сопел Хо­зум­ко. Опять стал тол­стым паль­цем в ушах ше­велить. Пок­расне­ла у не­го шея, зат­ряслась ниж­няя гу­ба, но сдер­жал свой гнев, пе­реси­лил се­бя.

— Ну, го­вори!

— Мне Ян­ко сон свой го­ворил, хо­роший сон. Ян­ко го­ворил, буд­то ви­дел он пар­ня на бе­лых оле­нях и буд­то тот па­рень, про­ез­жая ми­мо ме­ня, су­мел за­жечь в мо­ей ру­ке сос­но­вую ве­точ­ку! Вот за та­кого удаль­ца и пой­ду я!

— Да что та­кое ме­лет Ян­ко те­бе! Он, вид­но, ум те­рять стал! Кто и где най­дёт те­перь в тун­дре бе­лого оле­ня? Бы­ли они в на­шем ста­де, да не убе­рег­ли их.

— А мо­жет, этот смель­чак и при­едет на бе­лых оле­нях! — не уни­малась Ту­чен­ба­ла. При­села опять пе­ред от­цом на кор­точки, по­тупи­ла гла­за и сов­сем ти­хо ска­зала:—А за дру­гого не пой­ду!

— А мо­жет, та­кого смель­ча­ка вов­се и нет в тун­дре! —ска­зал Хо­зум­ко.

— А ты уз­най. Пош­ли лю­дей по тун­дре, по­зови же­нихов на смот­ри­ны. Сам их всех уви­дишь. А лю­дям, что по­едут по тун­дре, на­каз дай, что­бы вез­де го­вори­ли од­но: пой­дёт Ту­чен­ба­ла, дочь бо­гато­го стар­ши­ны, за то­го за­муж, кто су­ме­ет в её ру­ке сос­но­вую ве­точ­ку за­жечь.

Ни­чего не ска­зал ей отец, лёг на шку­ры, от­вернул­ся. Дол­го ду­мал Хо­зум­ко над сло­вами до­чери и на­думал пос­лать по тун­дре гон­цов, а на­каз та­кой дал: кто при­едет пос­мотреть на дочь его Ту­чен­ба­лу, пусть к его но­гам сос­но­вую ве­точ­ку бро­сит, а на ней за­руб­ки сде­ла­ет — сколь­ко оле­ней в при­даное дать смо­жет.

По­нес­лись гон­цы по тун­дре.

До­лете­ла эта весть до всех даль­них чу­мов, и до от­важно­го охот­ни­ка Лей­ко то­же. Дав­но он слы­шал про кра­су Ту­чен­ба­лы, ви­дел её один раз на яр­марке, ког­да она каш­ми­ровый пла­ток у куп­ца на пес­цо­вые шкур­ки ме­няла. С тех пор час­то тос­ко­вало сер­дце Лей­ко, по но­чам сни­лись её гла­за. Но толь­ко умел Лей­ко от­го­нять от се­бя мыс­ли о ней. Бед­ным, очень бед­ным был Лей­ко.

А ког­да уз­нал, что Хо­зум­ко по тун­дре пос­лал гон­цов, сов­сем зак­ру­чинил­ся. Из рук вся­кая ра­бота ста­ла ва­лить­ся, да­же на­тянуть те­тиву лу­ка у не­го не хва­тало сил. За­мети­ли это со­роди­чи, при­заду­мались, соб­ра­лись у боль­шо­го ог­ня ду­му ду­мать: как сна­рядить Лей­ко да на смот­ри­ны не­вес­ты к бо­гато­му стар­ши­не пос­лать?

— Я от­дам Лей­ко свой на­ряд­ный са­вик [Са­вик — вер­хняя одеж­да ме­хом на­ружу], — ска­зал ста­рый Таск.

— А у ме­ня на Мо­леб­ном Кам­не, в ла­базе, хра­нит­ся ат­ласная ру­баха. Я в ней на сво­ей свадь­бе гу­лял. Пом­ни­те? — до­бавил се­дой, со спи­ной сог­ну­той, как нар­то­вый по­лоз, охот­ник По­теп­ка. — По­дарю я её Лей­ко.

— А я по­дарю ему по­яс с аму­лета­ми, с семью мед­вежь­ими зу­бами на мед­ных це­поч­ках. Он как раз по­дой­дёт для та­кого уда­лого пар­ня, как наш Лей­ко, — ска­зал Мот­тий. — Он дос­тался мне от де­да, дав­но хра­нит­ся в мо­ём чу­ме. Мо­жет, и при­годит­ся ему в даль­ней до­роге.

— Это всё хо­рошо, — ска­зал ста­рый Таск. — Но раз­ве смо­жет Лей­ко по­пасть на смот­ри­ны без доб­рой уп­ряжки оле­ней? Не по­могут ему ни са­вик, ни по­яс с аму­лета­ми, ни ат­ласная ру­баш­ка. Кто пос­мотрит в сто­рону юно­ши, ес­ли у не­го нет рез­вой, сы­той уп­ряжки, а на­ши оле­ни все ус­та­лые и ху­дые.

При­заду­мались му­жики, за­мол­ча­ли. По­нят­ное де­ло: со­бака оле­ня в та­ком де­ле не за­менит.

За­воро­чал­ся под шку­рой ста­рый Уляк­си, за­каш­лялся, под­нялся со сво­ей ле­жан­ки, по­дошёл к ог­ню, под­ста­вил ру­ки к тле­ющим уг­лям, дол­го вер­тел их, как иг­рал, по­том по­вер­нулся ко всем, пок­ло­нил­ся низ­ко и про­шеп­тал:

— У ме­ня есть от всех вас тай­на. На­вер­ное, те­перь приш­ло вре­мя ска­зать о ней. — Сел он ря­дом со ста­рым Тас­ком, сно­ва за­каш­лял и, вздох­нув тя­жело, ска­зал:—В снеж­ных го­рах, где рань­ше на­ши от­цы оле­ней пас­ли, меж­ду вы­соких хреб­тов есть глу­бокая ло­щина. Там с дав­них пор па­сёт­ся па­ра бе­лых оле­ней. Те­перь их, на­вер­ное, мно­го ста­ло. Они там с тех пор, ког­да я мо­лодым был. Не смо­гут те бе­лые оле­ни ни обой­ти го­ры, ни взоб­рать­ся на них. Они смо­гут толь­ко пе­рес­ко­чить их, ког­да на них храб­рый на­ез­дник ся­дет да су­ме­ет не упасть. А уж ес­ли су­ме­ет уси­деть, то быть ему счас­тли­вым, и зем­ное теп­ло он най­дёт. Я не су­мел уси­деть на бе­лой уп­ряжке, не хва­тило у ме­ня храб­рости!

— Иди, Лей­ко, к снеж­ным го­рам! Иди, Лей­ко, к снеж­ным го­рам! — зак­ри­чали му­жики. — У те­бя хва­тит лов­кости спра­вить­ся с бе­лыми оле­нями.

— Как по­дой­дёшь к го­рам, — ска­зал Уляк­си, — свис­тни три ра­за. От вер­ши­ны го­ры ка­мень от­ва­лит­ся — и выс­ко­чит к те­бе навс­тре­чу бе­лый олень. Ты сра­зу хва­тай его за пра­вое ухо и не вы­пус­кай!

Пок­ло­нил­ся Лей­ко со­роди­чам и стал в до­рогу со­бирать­ся. А до­рога даль­няя. Дол­го шёл Лей­ко к го­рам, а как по­дошёл, уви­дел: вер­ши­на го­ры нак­ло­нилась в сол­нечную сто­рону и на ней снеж­ная бу­ря пля­шет, ме­тёт, сып­лет сне­жин­ка­ми во все сто­роны. Ото­шёл Лей­ко по­даль­ше, при­ложил ко рту ла­дони тру­боч­кой да прос­вистел три ра­за.

Уле­тело эхо в го­ры, и умол­кла пур­га, при­тих­ли ме­тели, а с вер­ши­ны вдруг кам­ни по­сыпа­лись. Ис­пу­гал­ся Лей­ко, заж­му­рил гла­за и ус­лы­шал, как го­ры зас­кри­пели, по­вора­чивать­ся ста­ли. Смот­рит, а на го­ре, опер­шись пе­ред­ни­ми но­гами о ка­мень, олень сто­ит боль­ше­рогий, го­ловой из сто­роны в сто­рону ка­ча­ет, мы­чит жа­лоб­но. Лей­ко сто­ит, глаз от­вести от не­го не мо­жет. Кра­соты не­быва­лой олень. Шея гор­дая, но­ги вы­сокие, ро­га не­бо бо­да­ют, бо­рода снег ме­тёт. Под­бе­жал к Лей­ко олень, дых­нул тёп­лым па­ром ему в ли­цо и го­лосом че­лове­чес­ким ска­зал:

— Не бой­ся ме­ня! Ис­пы­тай се­бя, ес­ли при­шёл! Толь­ко креп­ко дер­жись! А сей­час пой­дём за го­ру ка­мен­ную, там уп­ряжка сто­ит. Мо­жет, от вет­ров и дож­дей сгни­ла она, но это уж не моя ви­на, что дол­го не шёл ко мне уда­лец.

По­шёл Лей­ко за го­ру ка­мен­ную, а там ста­до бе­лых оле­ней всю ло­щину за­няло, сту­пить не­куда. Рас­толкал Лей­ко оле­ней, на­шёл рез­ную нар­ту, впряг ещё двух оле­ней в уп­ряжку, под­нял над ни­ми хо­рей (Хо­рей — тон­кий, гиб­кий шест, ко­торым по­гоня­ют оле­ней). И взви­лись над го­рами оле­ни, и по­нес­лись над го­рами и ле­сами!

Си­дит Лей­ко на нар­те креп­ко, ле­тит уп­ряжка, об­го­няя ве­тер, то по сне­гу бе­жит, то по воз­ду­ху ле­тит, а Лей­ко нет-нет да хо­ре­ем боль­шо­го оле­ня по спи­не за­денет.

Вот и день на ис­хо­де, и вдруг ос­та­нови­лась уп­ряжка. Обер­нулся олень с боль­ши­ми ро­гами, по­дошёл к Лей­ко, сто­ит, смот­рит. Тя­жело ды­шит — из ноз­дрей пар ва­лит — и го­ворит:

— Ну, мо­лодец, Лей­ко! Уда­лой ты па­рень! Го­вори, в ка­кую сто­рону те­бя нес­ти?

— К стой­би­щу стар­ши­ны Хо­зум­ко. Он Ту­чен­ба­лу, дочь свою, за­муж от­дать хо­чет. По­пытаю счастья и я.

Под­нял вверх го­лову олень, за­мычал, за­бил снег ко­пыта­ми и го­ворит:

— К Ту­чен­ба­ле на­до ехать с зем­ным теп­лом. На­до за­жечь у неё в ру­ке сос­но­вую ве­точ­ку. Толь­ко за то­го она за­муж пой­дёт.

— Нет, — от­ве­тил Лей­ко. — На­до сос­но­вую ве­точ­ку са­мому

Хо­зум­ко на шку­ру бро­сить и за­руб­ки сде­лать: сколь­ко оле­ней в при­даное же­них дать смо­жет.

— Неп­равду го­воришь, Лей­ко, — ска­зал олень. — Ту­чен­ба­ла пой­дёт толь­ко за то­го, кто заж­жёт в её ру­ке сос­но­вую ве­точ­ку.

— От­ку­да ты зна­ешь? — сер­ди­то ска­зал Лей­ко оле­ню.— Всю жизнь прос­то­ял в ло­щине, ни­кого не ви­дел, ни­кого не слы­шал!

По­вер­нул олень го­лову к оле­нихе, по­шеп­тал ей что-то тол­сты­ми гу­бами на ухо и сно­ва за­бил снег ко­пыта­ми.

— За­жечь на­до сос­но­вую ве­точ­ку!

— А где мне столь­ко теп­ла взять? — спро­сил Лей­ко.

— Зна­ем мы, где зем­ное теп­ло жи­вёт! Толь­ко дер­жись пок­репче!— ска­зал олень. И пом­ча­лись оле­ни.

Сколь­ко дней но­силась уп­ряжка по тай­ге и тун­дре, Лей­ко счёт по­терял, а при­вез­ли его оле­ни к мес­ту, где зем­ное теп­ло жи­вёт. Но про это дру­гой сказ бу­дет.

На­рубил Лей­ко смо­левых ве­ток пол­ную нар­ту, под­жёг од­ну, и пом­ча­ли его оле­ни к стой­би­щу стар­ши­ны Хо­зум­ко. Го­рит в ру­ках Лей­ко огонь, ос­ве­ща­ет до­рогу. Как нач­нёт до­горать смо­левая вет­ка, он ско­рее дру­гую под­став­ля­ет, вспы­хива­ет она, го­рит огонь, не­сёт­ся Лей­ко на ли­хой уп­ряжке.

Ско­ро ста­ли по­падать­ся сле­ды от олень­их нарт, а там и стой­би­ще по­каза­лось. Чу­мы на бе­регу ре­ки сто­ят ос­тро­вер­хие, сне­гами за­метён­ные, а воз­ле них оленьи уп­ряжки но­сят­ся. Шум и гвалт сто­ит. Оленьи уп­ряжки все ра­зук­ра­шены, у оле­ней раз­ноцвет­ные лос­кутки не толь­ко в сбруе, но и на но­гах при­вяза­ны. У же­нихов са­вики один кра­ше дру­гого, в ко­сах ук­ра­шения раз­ные, ун­ты ши­роки­ми пле­тёны­ми по­лос­ка­ми с пу­шис­ты­ми кис­тя­ми пе­ревя­заны по­ниже ко­лен.

На ши­роком по­мос­те из нарт, пок­ры­тых олень­ими шку­рами, си­дит Ту­чен­ба­ла. Ли­цо её плат­ком пок­ры­то, а ру­ка, уни­зан­ная коль­ца­ми, дер­жит сос­но­вую ве­точ­ку. Ря­дом с ней си­дит Хо­зум­ко, смот­рит по сто­ронам, ос­матри­ва­ет же­нихов.

Тут раз­да­лись уда­ры буб­на. Мах­нул Хо­зум­ко пра­вой ру­кой, и пом­ча­лись по снеж­ной рав­ни­не на ли­хих уп­ряжках же­нихи. Впе­реди всех ока­зал­ся бо­рода­тый Алыч, ро­дом из лес­ных уро­чищ. Вых­ва­тил он из-за па­зухи сос­но­вую вет­ку, всю из­ре­зан­ную мел­ки­ми по­лос­ка­ми, и бро­сил её к но­гам Хо­зум­ко.

По­вер­ну­ла Ту­чен­ба­ла го­лову в сто­рону от­ца, а он си­дит, ко­рявы­ми паль­ца­ми за­руб­ки счи­та­ет, улы­ба­ет­ся, ру­кой ма­шет бо­рода­тому Алы­чу. По­том он сно­ва взмах­нул ру­кой, и опять по­лете­ла сос­но­вая ве­точ­ка с за­руб­ка­ми к но­гам Хо­зум­ко.

По­няла Ту­чен­ба­ла, что об­ма­нул её отец, не хо­чет он иметь зя­тя уда­лого да храб­ро­го, а на­до ему толь­ко бо­гато­го. Опе­чали­лась Ту­чен­ба­ла, по­ложи­ла свою сос­но­вую ве­точ­ку ря­дом с со­бой, на­тяну­ла на ли­цо пла­ток и не смот­рит на же­нихов.

Вдруг шум и крик раз­дался. По­бежа­ли в сто­роны лю­ди, по­нес­лись оле­ни, не слу­ша­ют­ся ка­юров. Все уви­дели, как из-за ле­са вы­лете­ла уп­ряжка бе­лых оле­ней.

Не бе­гут оле­ни, а ле­тят. Из-под ко­пыт снег ис­кра­ми, а на нар­те сто­ит мо­лодой охот­ник и дер­жит в ру­ках го­рящую пал­ку. То по­гас­нет, то вспых­нет с но­вой си­лой пла­мя, оза­рит ок­ру­гу. Вско­чил с по­мос­та Хо­зум­ко. Гла­за ру­ками зак­ры­ва­ет, под шку­ры го­лову пря­чет, а Ту­чен­ба­ла сбро­сила с ли­ца пла­ток да под­ня­ла вы­соко над го­ловой свою сос­но­вую ве­точ­ку.

Пром­ча­лась ми­мо неё уп­ряжка в пер­вый раз — ус­пел Лей­ко толь­ко заг­ля­нуть в гла­за Ту­чен­ба­лы, пром­ча­лась в дру­гой раз — за­жёг Лей­ко в её ру­ках сос­но­вую ве­точ­ку, пром­чался в тре­тий раз — под­хва­тил он на ру­ки Ту­чен­ба­лу, по­садил на свою уп­ряжку и ум­чался.

Зак­ри­чал Хо­зум­ко не сво­им го­лосом, заз­ве­нел бу­бен, за­ла­яли со­баки, опом­ни­лись же­нихи и бро­сились на сво­их уп­ряжках до­гонять бе­лых оле­ней. Да где там!

Мно­го лет прош­ло. От го­ря сос­та­рил­ся Хо­зум­ко, сов­сем ле­нивым стал, не спал по но­чам, всё звал к се­бе ша­мана Ян­ко, всё спра­шивал его, ка­кие он сны ви­дел, толь­ко про Ту­чен­ба­лу не спра­шивал, бо­ял­ся сер­дце тре­вожить, но не вы­дер­жал, прос­то­нал:

— Не сни­лась ли те­бе Ту­чен­ба­ла? Не зна­ешь, ку­да увёз её этот от­ча­ян­ный па­рень на бе­лых оле­нях?

За­сопел ша­ман Ян­ко, зак­ряхтел.

— Че­го мол­чишь? Или вмес­те с вкус­ным мя­сом мо­их оле­ней прог­ло­тил свой язык?

Не вы­дер­жал та­ких горь­ких слов ша­ман, при­сел к Хо­зум­ко поб­ли­же.

— Го­вори, не бой­ся. Всё рав­но знаю — не вер­нётся боль­ше Ту­чен­ба­ла в мой чум. Раз­ве смо­жет она за­быть та­кого храб­ре­ца!

— Увёз её Лей­ко к зем­но­му теп­лу. Ви­дел я во сне: пла­мя ог­ромное из зем­ли вы­рыва­ет­ся, а над ним Ту­чен­ба­ла хо­зяй­кой хо­дит. Как взмах­нёт она ру­кой — пла­мя к зем­ле при­жима­ет­ся, как под­ни­мет ру­ку — язы­ками ог­ненны­ми пла­мя об­ла­ка ли­жет.

— Мо­жет ли та­кое быть? — спро­сил Хо­зум­ко. — Что-то те­бе пос­леднее вре­мя всё пло­хие сны ви­дят­ся.

— Ви­дел ещё, что все на­ши лю­ди к это­му теп­лу по­тяну­лись. Мо­жет, и нам с то­бой зап­рячь оле­ней да съ­ез­дить, пос­мотреть на не­го?

— Ты, Ян­ко, вид­но, двад­цать су­шёных му­хомо­ров съ­ел! — сер­ди­то ска­зал Хо­зум­ко и от­вернул­ся.

— Ты как хо­чешь, а я не хо­чу уме­реть, не по­видав зем­ное теп­ло. Луч­ше в сне­гах ус­ну, а на не­го взгля­ну! Не нап­расно же его лю­ди наш­ли!

И у­ехал Ян­ко вмес­те с дру­гими.

Читайте также: