Шахмара змеиный падишах

В ста­родав­ние вре­мена не­кий бед­няк про­мыш­лял тем, что дос­та­вал из близ­ле­жаще­го ле­са хво­рост, про­давал его и на вы­ручен­ные день­ги по­купал се­бе пи­щу. Вот он раз по­шёл за хво­рос­том, и в дру­гой раз от­пра­вил­ся. И так бес­счёт­ное чис­ло раз хо­дил, толь­ко од­нажды встал он в ле­су, бро­сил вя­зан­ку на­земь и при­сел под вы­соким рас­ки­дис­тым де­ревом. Бед­ный че­ловек так уж ус­тро­ен: нет-нет да и при­заду­ма­ет­ся. Си­дит он, при­заду­мав­шись, под де­ревом и зем­лю воз­ле ног сво­их ко­выря­ет: так ко­выря­ет и этак про­пашет. Жизнь у не­го не­лёг­кая, вот он си­дит, при­заду­мав­шись. Ко­вырял зем­лю, ко­вырял и до­ковы­рял­ся до ка­кого-то же­лез­но­го коль­ца, ду­ма­ет: «Что за же­лезя­ка та­кая?». Гля­дит со вни­мани­ем. Стал даль­ше ко­пать, выш­ло — здо­ровен­ная же­лез­ная крыш­ка. «Это,— ду­ма­ет бед­няк, — не ина­че как во­ры здесь наг­раблен­ное хра­нят, раз­бой­ни­ки, они и крыш­ку прис­по­соби­ли». При­нял­ся он тут за де­ло: где пал­кой под­де­нет, где ка­мень под­ста­вит — от­ки­нул-та­ки крыш­ку. Су­нул в ды­ру длин­ный сук, вот­кнул­ся тот сук в неч­то мяг­кое, по­дат­ли­вое. Вы­дер­нул сук и гля­нул. «Ну, — ду­ма­ет, — это ведь пря­мо на мёд сма­хива­ет». Тро­нул он сук из­ма­зан­ный паль­цем, и па­лец лиз­нул тот­час. Выш­ло — и вправ­ду, чис­тей­ший мёд. И зак­рыл он тог­да ды­ру крыш­кой и нап­ра­вил­ся из ле­су до­мой.

При­шёл из ле­су до­мой. Взял вед­ро. По­шёл опять в лес, вед­ро мё­дом на­пол­нил, а крыш­ку опус­тил на мес­то. Дви­нул­ся в од­ну де­рев­ню, мёд про­дал, по­лучил неп­ло­хую при­быль. Те­перь уж хво­рос­том не про­мыш­ля­ет. Тас­кал-тас­кал мёд из дыр­ки, при­томил­ся. И по­шёл к со­седу и ска­зал ему:

— Я тут од­ну вещь отыс­кал, ты не го­вори ни­кому. Ай­да со мною, пош­ли.

Взя­ли с со­бой квас­ные вёд­ра, гор­шки с со­бою прих­ва­тили, от­пра­вились.

Дош­ли до мес­та. У со­седа гла­за на лоб по­лез­ли. Чер­па­ют мёд из ды­ры, толь­ко шум сто­ит. Наг­ру­зились, до­мой по­топа­ли. Мё­ду — нев­про­ворот, уж и ста­вить-то до­ма нег­де. Но там, в ды­ре, всё под­чистую выс­креб­ли. Ни еди­ной кап­ли не ос­та­лось — ну, в та­ком ра­зе и сам бед­няк, и со­сед его вро­де как ус­по­ко­ились.

Вот у бед­ня­ка опять все день­ги кон­чи­лись. Зна­ет он, что мё­да в ды­ре ни лож­ки, а страсть хо­чет­ся ему ещё ра­зок ту­да на­ведать­ся: вдруг, мол, че­го по­яви­лось в ды­ре этой, а? Не стер­пел как-то, дви­нул­ся в лес опять. Лад­но, до­шёл и крыш­ку от­ки­нул. Наб­равшись ду­ху, сам ту­да по­лез, в ды­ру эту. «Что-то, — ду­ма­ет, — неп­ре­мен­но есть там, ин­те­рес­ное». Спус­тился, глядь — а сбо­ку в сте­не руч­ка тор­чит на ма­нер двер­ной: пра­во, ин­те­рес­но. Уви­дел он руч­ку эту и за­горел­ся: «Неп­ре­мен­но там есть что-то!» Вздох­нул и за руч­ку дёр­нул. От­кры­лась ему тог­да кар­ти­на: прос­тор свет­лый, и там, в си­янии — клуб­ка­ми змеи вь­ют­ся, да боль­шие ка­кие — страх! Пос­ре­ди са­мого ско­пища воз­вы­шение бе­лос­нежным пок­ры­валом зас­те­лено… и Бе­лый змей на пок­ры­вале воз­ле­жит. За­шипе­ли змеи, по­тяну­лись к бед­ня­ку: пас­ти смрад­ные ра­зину­ли. В са­мый жут­кий миг дёр­нул Бе­лый змей кон­чи­ком хвос­та, слов­но при­казал всем: «Смир­но ле­жать, не тро­гать!» Воз­ле то­го воз­вы­шения бе­лый ка­мень ле­жит. Блес­тя­щий весь. Змеи к не­му так и тя­нут­ся, лиз­нуть но­ровят.

У бед­ня­ка тем вре­менем от го­лода жи­вот све­ло. Пря­мо сил боль­ше тер­петь не­ту, как ему есть хо­чет­ся. И то: сколь­ко уж вре­мени ни крош­ки во рту не бы­ло. Мах­нул Бе­лый змей хвос­том, иди, мол, сю­да — бед­ня­ку-то это­му. А он си­дит, ше­вель­нуть­ся бо­ит­ся: «Сож­рут, — ду­ма­ет,— змеи, и пик­нуть не ус­пе­ешь». И в этот миг за­гово­рил Бе­лый змей че­лове­чес­ким язы­ком:

— Джи­гит, пос­лу­шай ме­ня. Заб­рал ты весь мёд, ко­торый мне на про­пита­ние был пред­назна­чен, про­дал его и за­имел не­кото­рую поль­зу. Опять сю­да заб­рался. Не ина­че —  есть у те­бя и же­на, и де­ти: ску­чать по те­бе ста­нут. А ты уж боль­ше их не уви­дишь, от­сю­да те­бе во­век не выб­рать­ся. До кон­ца те­перь с на­ми жить бу­дешь.

Зап­ла­кал бед­няк, са­мо со­бой, от та­кого со­об­ще­ния, а Бе­лый змей го­ворит:

— Ты не бой­ся, я те­бя в оби­ду не дам. Ни од­на тварь те­бя не тро­нет, а есть за­хочешь — по­дой­ди, лиз­ни вот этот вот ка­мень. Тог­да и сыт ста­нешь, и жаж­ду тем уто­лишь.

Де­лать не­чего, хоть и бо­ит­ся бед­няк, а по­шёл, ка­мень лиз­нул… И о го­лоде тот­час за­был, и жаж­ды как не бы­вало.

Вот вспом­нил од­нажды он свой дом, де­тей да же­ну, зап­ла­кал сле­зами горь­ки­ми. По­жалел его Бе­лый змей. А джи­гит возь­ми да ска­жи в тот са­мый миг:

— А сам-то ты кто бу­дешь, ес­ли всех здеш­них га­дов ни­чуть не бо­ишь­ся?

По­чему бы и не по­гово­рить с ним, ко­ли уж Бе­лый змей сам за­гово­рил.

Бе­лый змей го­ворит:

— Я, — го­ворит, — их па­дишах бу­ду. А звать ме­ня Шах­ма­ра.

Джи­гит го­ворит:

— А нель­зя ли мне как-ни­будь от­сю­да выб­рать­ся, ра­ди все­го свя­того, пос­лу­шай ты ме­ня, не от­ка­зывай!

Шах­ма­ра го­ворит:

— Я бы те­бя вы­пус­тил, да толь­ко ты бу­дешь при­чиною мо­ей ги­бели. Ты обо мне лю­дям рас­ска­жешь. И это ни чем иным обер­нётся, как смертью мо­ей.

— Не ска­жу, кля­нусь всем, чем хо­чешь, — уве­ря­ет джи­гит и в грудь се­бя бь­ёт, и кля­нёт­ся вся­ко, мол, как уви­дел, так и за­буду нап­рочь.

Ког­да он так на­обе­щал, Шах­ма­ра и ве­лел од­ной змее: «Иди, вы­пус­ти его от­сю­да», — то есть хвос­том по-сво­ему ука­зал. И опять:

— Ко­ли ска­жешь ко­му, тут мне ко­нец нас­ту­пит. Не смей го­ворить, прок­ля­ну!

— Не ска­жу, — го­ворит джи­гит, зап­ла­кал, ко­неч­но, клят­ву дал.

По­том уце­пил­ся он за хвост той змеи, и змея его на­ружу вы­волок­ла. А са­ма опять вниз, в ды­ру, юр­кну­ла.

Джи­гит до­мой вер­нулся. До­мочад­цы его об­ра­дова­лись, всплак­ну­ли да­же на ра­дос­тях. Ещё бы: столь­ко ме­сяцев про­падал че­ловек, да вер­нулся вдруг — боль­шая ра­дость!

За­болел в том го­роде па­дишах. Ле­карей вся­ких к се­бе приз­вал.

— Для то­го, — го­ворят ему зна­хари, — что­бы от этой бо­лез­ни из­ле­чить, ну­жен че­ловек, ко­торый Шах­ма­ру ви­дел.

Па­дишах го­ворит:

— А что та­кое этот Шах­ма­ра? Я его не знаю.

Один зна­харь го­ворит:

— Шах­ма­ра — это Бе­лый змей, зме­иный па­дишах.

Па­дишах го­ворит:

— Ма­ло ли кто его ви­дел, как мы та­кого че­лове­ка рас­позна­ем?

— А это уже на­ше де­ло. Ты при­кажи ба­ню пос­тро­ить. И что­бы каж­дый че­ловек в эту ба­ню схо­дил. Вот тог­да мы рас­позна­ем. Тот, кто Шах­ма­ру ви­дел, те­лом дол­жен быть пят­нист.

При­казал па­дишах — ба­ню пос­тро­или, ис­то­пили как сле­ду­ет. Ког­да всё при­гото­вили, стал па­дишах приг­ла­шать лю­дей в бес­плат­ную ба­ню. Ну, по­шёл на­род. Бес­плат­но-то каж­дый го­тов по­парить­ся. Тех, кто в ба­ню схо­дил, за­писы­ва­ют по­имён­но. По­том и при­нуж­дать ста­ли, хо­дят, спра­шива­ют: «А ты в ба­не был?» Ес­ли нет — сту­пай, мол, и не соп­ро­тив­ляй­ся. Пой­ма­ли и то­го бед­ня­ка, ко­торый Шах­ма­ру ви­дел. Спро­сили у не­го:

— Был ты в ба­не или нет ещё?

Он го­ворит:

— Был.

Пос­мотре­ли по за­писи, го­ворят:

— Как те­бя зо­вут?

Он го­ворит:

— Так-то.

Ищут те­перь его имя по книж­ке. Не­ту. И по­тащи­ли в ба­ню сил­ком. Раз­делся он те­перь. Те­лом пят­нист — даль­ше не­куда, по­лосат весь и чёр­но-бел. Рас­позна­ли его, ко­неч­но, зна­хари, но спра­шива­ют:

— От­че­го у те­бя те­ло та­кое стран­ное?

Он го­ворит:

— Это у ме­ня с детс­тва так.

Зна­харь го­ворит:

— Нет, это у те­бя не с детс­тва. Ты зме­ино­го па­диша­ха ви­дал, Шах­ма­ру, от­то­го и те­лом пят­нист.

— Не толь­ко зме­ино­го па­диша­ха, но и прос­тую змею ни­ког­да не ви­дал, — го­ворит бед­няк. Об­ма­ныва­ет, ко­неч­но, по­тому как не хо­чет­ся ему зме­ино­го па­диша­ха гу­бить.

За об­ман па­дишах его в тюрь­му по­садил. Три дня про­сидел он там без еды, и каж­дый день до­пыты­вались:

— Ты, — го­ворят, — луч­ше ска­жи, ес­ли ви­дал.

Нет, не го­ворит бед­няк. Ну, вы­пус­ти­ли его из тюрь­мы. Зна­харь го­ворит:

— На­до ему игол­ки в те­ло вты­кать, да по од­ной, тог­да ска­жет.

При­тащи­ли бед­ня­ка. Вот­кну­ли игол­ку. Зак­ри­чал бед­няк дур­ным го­лосом. Ещё од­ну иг­лу вот­кну­ли. И зак­ри­чал он тог­да пу­ще преж­не­го. Но опять не соз­на­ёт­ся. Толь­ко вот­кну­ли в не­го третью иг­лу — не вы­дер­жал:

— Ви­дел, — го­ворит.

— По­чему не соз­на­вал­ся? — го­ворит зна­харь.

— Сколь­ко вре­мени про­тянул, дав­но бы так! Где ви­дел?

Тот го­ворит:

— Про­шур­шал в ле­су, от­ку­да же мне знать бы­ло, что это зме­иный па­дишах…

Зна­харь расс­пра­шива­ет до­тош­но:

— В ка­ком ле­су, где имен­но?

Тот го­ворит:

— Не знаю, дав­но это бы­ло, те­перь уже и не при­пом­ню.

Зна­харь го­ворит:

— Раз так, раз не приз­на­ёшь­ся, мы те­бе вот ма­шин­кой ру­ки-то уще­мим, да ста­нем по од­но­му но­гот­ки вы­дирать.

Тот мол­чит. По­сади­ли его воз­ле ма­шин­ки. Ру­ки уще­мили. Выд­ра­ла ма­шин­ка у не­го с од­ной ру­ки все ног­ти. Мол­чал бед­няк. За дру­гую ру­ку при­нялась. Как сод­рал но­готь с ми­зин­ца, он и приз­нался:

— Так-то, мол, и так-то, ви­дел там-то, но лю­дей ту­да не по­веду, сам оты­щу и вам пред­став­лю.

Взял бед­няк зо­лотую та­рел­ку и, соб­равшись с ду­хом, от­пра­вил­ся за Шах­ма­рой. При­шёл в лес, крыш­ку от­ки­нул. Вниз спус­кать­ся не стал, крик­нул свер­ху изо всех сил:

— Шах­ма­ра!

Ус­лы­хал Шах­ма­ра его зов, пол­зёт из ды­ры плав­но, как во­да в ре­ке те­чёт.

— Эй, — го­ворит,— джи­гит, так-то обе­щания, клят­вы свои дер­жишь? Я бы ещё по­жил на бе­лом све­те, да те­бе сду­ру до­верил­ся. Те­перь всё, ко­нец мне при­ходит.

Уви­дал бед­няк Шах­ма­ру и зап­ла­кал:

— Ни­ког­да бы не про­гово­рил­ся. Три дня в тюрь­ме про­дер­жа­ли. Игол­ки в ме­ня вты­кали, ног­ти с од­ной ру­ки по­выди­рали, и то мол­чал. Да уж боль­но смрад­но ды­хание смер­ти: как с дру­гой ру­ки ста­ли вы­дирать — не утер­пел, ска­зал им…

— Ну, что ж… Вид­но, судь­ба моя та­кая. На те­бя зла не дер­жу, мно­го ты стра­даний за ме­ня при­нял. — И стал Шах­ма­ра то­го пар­ня уму-ра­зуму учить: — Вот по­несёшь ты ме­ня во дво­рец, что­бы сва­рить мо­его мя­са для боль­но­го па­диша­ха. Те­бе и ве­лят ме­ня ва­рить. Как при­мешь­ся,— го­ворит,— раз­ру­би ме­ня на три час­ти.

Пер­вый от­вар ве­лят слить и в сто­рону от­ста­вить. Ска­жут те­бе: вы­пей этот от­вар. Вто­рой от­вар опять при­кажут слить и в сто­рону от­ста­вить. И тре­тий от­вар слить ве­лят и от­ста­вить в сто­рону. Сде­ла­ешь всё, как при­каза­но. Толь­ко пер­вый и тре­тий от­вар мес­та­ми по­меняй. И на тре­тий от­вар ука­жи — вот, мол, от­вар пер­вый.

При­нёс бед­няк Шах­ма­ру во дво­рец. Ве­лели ему сва­рить Шах­ма­ру. Раз­ру­бил он Шах­ма­ру на три час­ти. Бро­сил в ко­тёл. Пер­вый от­вар слил и в сто­рону от­ста­вил, в от­дель­ной по­суде, и вто­рой от­вар, и тре­тий. По­том взял быс­трень­ко да пер­вый от­вар с треть­им мес­та­ми по­менял.

При­шёл тот зна­харь:

— От­ва­рил?

— От­ва­рил.

— Где пер­вый от­вар?

— Вот, — по­казал бед­няк.

— Где вто­рой от­вар?

— Вот,— по­казал на по­суду, ко­торая сто­яла в се­реди­не.

— Где тре­тий?

— Вот тут.

А он по­менял ведь от­ва­ры мес­та­ми-то, как его Бе­лый змей на­учил. А для че­го — и сам не зна­ет.

— Вот это я выпью, а это — пей ты, — го­ворит зна­харь. Дос­тал зна­харю вмес­то треть­его пер­вый от­вар. И тут же лоп­нул жи­вот зна­харя. А бед­няк сам вы­пил треть­его от­ва­ру и стал по­нимать, о чём в кот­ле тол­ку­ют кус­ки раз­рублен­но­го Шах­ма­ры.

Раз­го­вари­ва­ют в кот­ле кус­ки-то. Го­лова го­ворит:

— Ес­ли па­дишах ме­ня съ­ест, у не­го го­лова пе­рес­та­нет бо­леть.

Ту­лови­ще го­ворит:

— Ес­ли ме­ня съ­ест, те­ло пе­рес­та­нет бо­леть.

Хвост го­ворит:

— Ес­ли ме­ня съ­ест, но­ги пе­рес­та­нут бо­леть.

Ока­зыва­ет­ся, зна­харь, под­лец прок­ля­тый, хо­тел треть­его от­ва­ру ис­пить, что­бы по­нимать язык ло­шадей, ко­ров и всех дру­гих жи­вот­ных. Те­перь, ко­неч­но, бед­няк тот язык всех жи­вот­ных и зве­рей по­нима­ет.

Да­ли па­диша­ху по­есть го­лову Шах­ма­ры: у па­диша­ха го­лова прош­ла. Да­ли ту­лови­ще — жи­вот про­шёл. Хвос­та да­ли от­ве­дать, и но­ги у па­диша­ха из­ле­чились. Стал па­дишах здо­ровее преж­не­го.

В кон­це кон­цов, бед­няк тот сам стал учё­ным ле­карем. От всех бо­лез­ней умел ле­чить и язы­ки зве­риные знал.