Тан Батыр

В дав­ние-пре­дав­ние вре­мена жил, го­ворят, не­кий па­дишах. У па­диша­ха то­го бы­ло, го­ворят, три до­чери, од­на дру­гой кра­ше. Од­нажды выш­ли они на лу­жок, по­гулять. И как раз, ког­да они по лу­гу про­хажи­вались, под­ни­ма­ет­ся вдруг жес­то­кая бу­ря, от­че­го и па­диша­ховых до­чек, всех, как од­ну, вет­ром уно­сит. Па­дишах, уз­нав о та­ком про­ис­шес­твии, в глу­бокое уны­ние впал. При­казал он отыс­кать про­пав­ших: день ищут и ночь, уж ни ле­са, ни ре­ки в па­дишахс­тве этом не ос­та­лось, ка­ковые бы не бы­ли обыс­ка­ны со всей тща­тель­ностью: нет, од­на­ко, ниг­де па­диша­ховых до­чек!

А в том го­роде, где па­дишах пра­вил, на ок­ра­ине, в ма­лень­кой ла­чуге жи­ли, го­ворят, не­кие муж и же­на. Очень бед­ные бы­ли они лю­ди. Но име­ли они, го­ворят, тро­их сы­новей. И зва­ли стар­ше­го сы­на Кич-ба­тыр, сред­не­го Тен-ба­тыр, а млад­ше­го Тан-ба­тыр зва­ли, что оз­на­ча­ет: Ве­чер, Ночь и За­ря. Эти джи­гиты рос­ли, как го­ворит­ся, не по дням, а по ча­сам, и в са­мом ско­ром вре­мени вы­рос­ли здо­ровы­ми да креп­ки­ми.

А вы­рос­ши вот этак, вы­ходят они на ули­цу по­иг­рать. Сре­ди мо­лодё­жи ни­кого силь­ней их не отыс­ка­лось. Как нач­нут они иг­рать или бо­роть­ся, так ко­го ни схва­тят, то­го ка­лекой сде­ла­ют.

Уви­дел ста­рый че­ловек, как братья не зна­ют, ку­да им свои не­дюжин­ные си­лы при­ложить, по­сове­товал: «Вы, мол, чем эдак-то ку­роле­сить, лю­дей без нуж­ды ка­лечить, отыс­ка­ли бы луч­ше па­диша­ховых до­черей, без вес­ти про­пав­ших. Вот тог­да бы вас ге­ро­ями и приз­на­ли!»

Идут они пос­ле та­кого раз­го­вора до­мой и про­сят­ся у ро­дите­лей:

— Отец, — го­ворят, — доч­ки па­диша­ховы ку­да-то про­пали, мо­жет, пой­ти нам, ра­зыс­кать этих до­чек да при­вес­ти их об­ратно, в па­диша­хову семью?

Не хо­чет­ся ро­дите­лям от­пускать сы­новей, не сог­ла­ша­ют­ся они ни в ка­кую.

— Ах, сы­ны, вы на­ши же­лан­ные ча­да, а ес­ли по­кине­те ро­димый очаг, кто тог­да за на­ми, ста­рыми, прис­мотрит и оби­ходит? — го­ворит им отец.

Сы­новья го­ворят:

— Отец, пос­коль­ку мы па­диша­ховым де­лом зай­мём­ся, па­дишах за ва­ми и прис­мотрит.

— Нет уж, от па­диша­ха ни­какой по­мощи не дож­дёшь­ся, — пла­чут ро­дите­ли.

Дол­го уп­ра­шива­ют их три ба­тыра и, на­конец, убе­див, нап­равля­ют­ся к па­диша­ху:

— Вот, на­дума­ли мы тво­их до­чек пой­ти по­ис­кать, толь­ко не­чего нам взять с со­бою в до­рогу, ро­дите­ли на­ши то­же в боль­шой бед­ности жи­вут.

Ре­ша­ет па­дишах дать им в до­рогу нем­но­го пи­щи да питья.

Поп­ро­щав­шись с ро­дите­лями, вы­ходят братья в путь-до­рогу. Идут они, идут, не­деля про­ходит, и ме­сяц про­лета­ет, и, вот эдак-то иду­чи, заб­ре­да­ют они в ка­кой-то лес. И чем даль­ше в лес, тем уже до­рога, по ко­торой они ша­гали, в кон­це кон­цов узень­кая тро­поч­ка пе­ред ни­ми вь­ёт­ся. И выш­ли они этой тро­поч­кой в ок­рес­тнос­ти кра­сиво­го озе­ра. К то­му вре­мени все при­пасы у них уже кон­чи­лись, есть не­чего. Взял Тан-ба­тыр иг­лу, ко­торую мать ему в до­рогу су­нула, — при­годит­ся, мол, — раз­ве­дя кос­тёр, на­калил её на ог­не, сог­нул, крю­чок ры­болов­ный из­го­товил. От­личный крю­чок, по­шёл он к озе­ру, стал ры­бу ло­вить. Пой­мал до ве­чера пу­да два, сго­товил на кос­тре, на­елись братья до от­ва­лу. Те­перь, зна­чит, на сы­тый же­лудок и жить про­ще. Го­ворит Тан-ба­тыр сво­им стар­шим брать­ям:

— Мно­го во­ды утек­ло с тех пор, как мы в до­рогу выш­ли, а не зна­ем да­же то­го, где на­ходим­ся, и ни­чего по­ка ин­те­рес­но­го не ви­дели.

И ни­чего на это ему стар­шие братья не от­ве­тили. Тог­да за­бира­ет­ся он на вер­хушку очень вы­соко­го де­рева и на­чина­ет ос­матри­вать ок­рес­тнос­ти. И толь­ко он на де­рево заб­рался, под­ня­лась страш­ная бу­ря, уж та­кая, что всем бу­рям бу­ря, и встреч­ные де­ревья, да­же са­мые мо­гучие, ва­лит она как трос­тинки. Смот­рит Тан-ба­тыр и ду­ма­ет: «Мо­жет, это как раз та са­мая жут­кая бу­ря, ко­торая па­диша­ховых до­чек унес­ла?» Че­рез ка­кое-то вре­мя соб­ра­лась эта бу­ря в од­ном мес­те, слов­но ог­ромный, ура­ган­ный столб, пок­ру­жилась, пог­ре­мела и зас­ты­ла на вер­ши­не вы­сокой го­ры. И опять там за­выла, за­буше­вала и об­ра­тилась в неч­то ужас­ное — обер­ну­лась чу­довищ­ным ди­вом. Обер­нувшись же ди­вом-чу­дови­щем, скры­лась в гро­мад­ной ды­ре, рас­по­ложен­ной на скло­не го­ры.

Спус­ка­ет­ся тут Тан-ба­тыр быс­трень­ко с де­рева и отыс­ки­ва­ет ды­ру, в ко­торой да­веш­ний див ис­чез. Это, ока­зыва­ет­ся, гро­мад­ней­шая ды­ра. Пос­ле че­го хва­та­ет Тан-ба­тыр вну­шитель­ных раз­ме­ров близ­ле­жащий ва­лун и за­тыка­ет им ды­ру эту как бы проб­кой. И быс­трень­ко идёт брать­ев бу­дить. А братья у не­го та­кие лю­ди, что спе­шить не лю­бят. Вста­ют они не спе­ша, обиль­но по­еда­ют ры­бу, Тан-ба­тыром при­готов­ленную, и, толь­ко на­сытив­шись, от­прав­ля­ют­ся к той гор­ной ды­ре.

— Вот в этой ды­ре он скрыл­ся, и ес­ли мы хо­тим за ним пос­ле­довать, на­до по­нача­лу ка­мень уб­рать, — го­ворит Тан-ба­тыр. Хва­та­ет­ся Кич-ба­тыр за ва­лун: не тут-то бы­ло. Тен-ба­тыр на­лёг — то­же де­ло с мес­та не сдви­нулось. Пос­ле че­го бе­рёт Тан-ба­тыр этот ва­лун и швы­ря­ет да­леко в сто­рону — толь­ко он и по­катил­ся под от­кос. Го­ворит Тан-ба­тыр сво­им брать­ям:

— На­до ко­му-ни­будь из нас в эту ды­ру спус­тить­ся и ди­ва отыс­кать, мо­жет, он и ук­рал па­диша­ховых-то до­чек?

Ус­тро­или тут братья со­веща­ние, а по­сове­щав­шись, пош­ли в лес и ста­ли лы­ко драть. Из то­го лы­ка на­чина­ют они плес­ти ка­нат. Три дня и три но­чи пле­тут ка­нат не­веро­ят­ной дли­ны и весь­ма тол­стый. Об­вя­зав од­ним кон­цом Кич-ба­тыра, опус­ка­ют его в ды­ру. Идёт вниз Кич-ба­тыр. Идёт с ут­ра до ве­чера и за­тем­но уже дёр­га­ет сни­зу за ка­нат: под­ни­май­те, мол. Вы­тас­ки­ва­ют его млад­шие братья из ды­ры.

— Дна не дос­тиг, по­тому как ка­нат очень ко­роток, — рас­ска­зыва­ет им Кич-ба­тыр. И ещё сут­ки они ка­нат доп­ле­та­ют. Те­перь уже Тен-ба­тыра, ка­натом об­вя­зав, опус­ка­ют в ды­ру. Ждут-пож­дут, ни­каких из­вестий. На ис­хо­де дру­гих су­ток дёр­га­ет Тен-ба­тыр сни­зу: под­ни­май­те, мол. И его вы­тас­ки­ва­ют на­ружу.

— Очень там глу­боко, дна дос­тичь не уда­лось, ка­нат ко­роток, — го­ворит Тен-ба­тыр. Пос­ле че­го са­дят­ся они и две но­чи и два дня под­ряд ка­нат доп­ле­та­ют. Уд­ли­нив его та­ким об­ра­зом, об­вя­зыва­ют од­ним кон­цом Тан-ба­тыра. Пе­ред тем как в эту гор­ную ды­ру по­лезть, го­ворит Тан-ба­тыр сво­им стар­шим брать­ям:

— Ес­ли не смо­гу в ско­ром вре­мени воз­вернуть­ся, жди­те ме­ня ров­но один год. Ес­ли и че­рез год не по­яв­люсь, доль­ше не ожи­дай­те, а сту­пай­те сво­ей до­рогой.

Ска­зав та­кие сло­ва, Тан-ба­тыр этот с брать­ями про­ща­ет­ся и в ды­ру пры­га­ет.

Лад­но, пус­кай стар­шие братья воз­ле ды­ры по­ка ос­та­ют­ся, а мы за млад­шим пос­ле­ду­ем.

Вот спус­ка­ет­ся он, спус­ка­ет­ся, и сколь­ко бы ни спус­кался, а дна всё нет, и опять ка­нат ко­роток. Не хо­чет­ся ему под­ни­мать­ся, жал­ко, что зря тру­ды про­пада­ют: схва­тил Тан-ба­тыр свою саб­лю да ка­нат и пе­реру­бил! Ле­тит он вниз, дол­го ле­тит, а по­том как уда­рит­ся обо что-то твёр­дое! Чуть бы­ло нас­мерть не убил­ся. Про­лежал, од­на­ко, без соз­на­ния су­ток трое, по­том оч­нулся-та­ки. Встал и по­шёл по­тихонь­ку. Идёт се­бе, прод­ви­га­ет­ся, и встре­ча­ет­ся ему на пу­ти Мышь. Встре­пену­лась та Мышь один ра­зок все­го и че­лове­ком обер­ну­лась.

— Здо­рово, Тан-ба­тыр, ты что здесь бро­дишь?

— Вот, — го­ворит Тан-ба­тыр, — спус­тился я сю­да в по­ис­ках од­но­го ди­ва, да здесь не ве­даю, ку­да ид­ти, и выб­рать­ся от­сю­да не мо­гу.

Мышь го­ворит:

— Этот див об­ма­нул вас, чес­тно го­воря. У вас ар­кан и в пер­вый раз до дна дос­тал, толь­ко див то дно по­ниже опус­тил, вот вы, и про­мах­ну­лись. А те­перь ты очень глу­боко на­ходишь­ся, ни­почём не вы­берешь­ся без мо­ей по­мощи.

Оза­дачил­ся тут, ко­неч­но, Тан-ба­тыр, а Мышь ему го­ворит:

— Дам я те­бе че­тыре пол­ка мы­шиных сол­дат: они бу­дут зем­лю под­ка­пывать, а ты утап­ты­вай — так и на­верх под­ни­мешь­ся. Та­ким об­ра­зом под­ни­мут они те­бя до од­ной тро­пин­ки. По той тро­пе пой­дёшь впе­рёд и семь дней, семь но­чей бу­дешь ид­ти в пол­ной тем­но­те. Не бой­ся. И при­ведёт те­бя та тро­па к се­ми чу­гун­ным во­ротам: ес­ли су­ме­ешь сквозь них про­бить­ся — бе­лый свет уви­дишь. Не прой­дёшь во­рота, тяж­ко те­бе при­дёт­ся, Тан-ба­тыр. Ког­да на бе­лый свет вый­дешь — уви­дишь ещё од­ну тро­пин­ку, по ней и пой­дёшь. По ис­те­чении се­ми су­ток вы­ведет те­бя тро­пин­ка к не­ко­ему двор­цу. — Про­гово­рила всё это Мышь, встре­пену­лась ещё ра­зок и в свой преж­ний об­лик вер­ну­лась. И про­пала.

Вот на­чал Тан-ба­тыр с по­мощью че­тырёх мы­шиных пол­ков на­верх по­дымать­ся. Очень дол­го это всё про­дол­жа­лось, но дос­тиг он ука­зан­ной ему тро­пин­ки. И — семь чу­гун­ных во­рот, ко­неч­но пе­ред ним. Как уви­дел их Тан-ба­тыр, под­ни­ма­ет тот­час свою тя­жёлую па­лицу и как вда­рит по пер­вым во­ротам! Так они и рас­сы­пались. Та­ким об­ра­зом сок­ру­шил он все семь чу­гун­ных во­рот и на бе­лый свет выб­рался. Чем даль­ше ухо­дит Тан-ба­тыр от раз­ва­лин, тем свет­лее ста­новит­ся. Пос­ле се­ми су­ток пу­ти уви­дел он пе­ред со­бой неч­то, с ви­ду по­хожее на ог­ромный кир­пич и то­же крас­но­го цве­та. Приб­ли­жа­ет­ся он и за­меча­ет, что, на са­мом де­ле, пе­ред ним ог­ромный кир­пич. А на кир­пи­че, осед­лав мед­но­го ко­ня, воз­вы­ша­ет­ся не­кий сто­рож, в мед­ные дос­пе­хи об­ла­чён­ный.

— Эй, сын че­лове­чий, — ок­ли­ка­ет сто­рож, — ты бы уно­сил от­сю­да но­ги, по­ка жи­вой. Заб­лу­дил­ся ты или по ошиб­ке сю­да по­пал, не знаю, но вер­нётся до­мой див-па­дишах, сож­рёт те­бя за ми­лую ду­шу.

От­ве­ча­ет джи­гит:

— Он ме­ня съ­ест или я ему хвост нак­ру­чу, это ещё не­из­вес­тно. Мне сей­час не до то­го, впро­чем, по­тому как я сам очень про­голо­дал­ся. Та­щи-ка ты луч­ше мне по­есть, да по­живее!..

— Нет у ме­ня ни­чего, кро­ме при­готов­ленных для са­мого хо­зя­ина од­ной ту­ши бы­ка, од­ной пе­чи хле­ба да од­ной боч­ки кис­ло­го питья. А те­бя и по­кор­мить не­чем.

Го­ворит джи­гит:

— Ну, ни­чего, мне по­ка и пе­речис­ленно­го хва­тит, а хо­зя­ину тво­ему боль­ше ни есть, ни пить не при­дёт­ся.

Пос­ле че­го со­шёл тот че­ловек с мед­ной ло­шади и дос­пе­хи мед­ные ски­нул. Ока­залось, де­вуш­ка это, а не муж­чи­на. Сго­тови­ла она джи­гиту по­есть, умял Тан-ба­тыр всё под­чистую и спать за­хотел. На­чал пе­ред сном де­вицу расс­пра­шивать:

— Ког­да, ин­те­рес­но, див до­мой вер­нётся?

— Зав­тра по­ут­ру, вон по то­му мед­но­му мос­ту про­ез­жать бу­дет, — тво­рит де­вица.

Джи­гит го­ворит:

— Вот те­бе ши­ло, как нас­ту­пит вре­мя ди­ву до­мой воз­вра­щать­ся, ты ме­ня этим ши­лом коль­ни как сле­ду­ет, я и прос­нусь.

Ска­зал он это и спать за­валил­ся. Вот те­перь ут­ро нас­та­ёт, и ди­ву уж ско­ро подъ­ез­жать, ста­ла де­вица бу­дить Тан-ба­тыра. Не по­луча­ет­ся у неё, ши­лом коль­нуть не ре­ша­ет­ся, а не раз­бу­дить то­же не­хоро­шо. Всё ж та­ки на­чала она его тряс­ти со всей си­лы, и про­сыпа­ет­ся Тан-ба­тыр, вска­кива­ет:

— Эх, — го­ворит, — на­до бы­ло коль­нуть ши­лом-то, я бы тог­да рас­ка­лил­ся не на шут­ку.

Идёт Тан-ба­тыр и под мос­том мед­ным, ко­торый ему де­вица ука­зала, пря­чет­ся. Вот в ка­кой-то миг под­ни­ма­ет­ся бу­ря: то див к мос­ту подъ­ез­жа­ет. По­нача­лу со­бака его под­бе­жала к мос­ту да за­выла вдруг, за­тяв­ка­ла жа­лоб­но и к хо­зя­ину мет­ну­лась. За­носит див плёт­ку, со­баку ру­га­ет и въ­ез­жа­ет на ко­не сво­ём на мед­ный мост. Толь­ко въ­ехал, и зас­тыл вдруг его конь как вко­пан­ный. Впал див в ярость, ко­ня плёт­кой хле­щет:

— Че­го ты бо­ишь­ся? Или ду­ма­ешь, что Тан-ба­тыр здесь объ­явил­ся? Да он ещё, вер­но, и на свет не по­явил­ся!

Толь­ко див про­гово­рил, а Тан-ба­тыр уже тут как тут: из-под мос­та ны­лез. Вот он вы­лез:

— Тан-ба­тыр, — го­ворит, — и на свет по­явил­ся и здесь уже объ­явил­ся!

— Объ­явил­ся-то объ­явил­ся, — го­ворит див, — да боль­но ты рос­том не­велик про­тив ожи­дания: два ра­за от­ку­сить, один раз прог­ло­тить, вот и все де­ла.

Тан-ба­тыр го­ворит:

— И ёрш не­велик, да ко­люч силь­но: как бы не по­давить­ся!

Див го­ворит:

— Лад­но, ты лиш­не­го не бол­тай! Тя­гать­ся ста­нем или бо­роть­ся нач­нём?

— Дя­дя твой пусть тя­га­ет­ся, а мы бо­роть­ся бу­дем.

И на­чина­ют они бо­роть­ся, и так дол­го один дру­гого одо­леть не мо­жет, что вся зем­ля у них под но­гами об­ра­ща­ет­ся в сплош­ные ямы да рыт­ви­ны. Од­на­ко у ди­ва си­лы уже на ис­хо­де. И в этот миг под­ни­ма­ет его Тан-ба­тыр вы­соко в воз­дух, хря­па­ет об зем­лю да, саб­лю свою ос­трую взмет­нув, ру­бит на кус­ки, из ко­торых по­лен­ни­цу скла­дыва­ет. Пос­ле че­го са­дит­ся на ди­вова ко­ня и ска­чет в его дво­рец. Да­веш­ний сто­рож вы­бега­ет ему навс­тре­чу:

— Те­перь, — го­ворит, — мне бо­ять­ся не­кого, мож­но и ска­зать: я стар­шая дочь та­кого-то па­диша­ха, и ме­ня ук­рал вот этот са­мый див, умо­ляю, не ос­тавляй ме­ня здесь, обя­затель­но с со­бою возь­ми!..

Тан-ба­тыр го­ворит:

— Мы, три бра­та, имен­но за ва­ми и от­пра­вились.

Вы­тас­ки­ва­ет он из кар­ма­на бу­магу, па­диша­хом под­пи­сан­ную, по­казы­ва­ет, па­диша­хова дочь, по­нят­но, без ума от ра­дос­ти. Тан-ба­тыр го­ворит:

— Па­дишах обе­щал, что вы­даст те­бя за мо­его са­мого стар­ше­го бра­та, си­ди по­ка здесь, в мед­ном двор­це, я на об­ратном пу­ти те­бя за­беру.

От­дохнув день­ка три и со­бира­ясь в до­рогу, спра­шива­ет Тан-ба­тыр у той де­вицы:

— А где твои сес­тры, как их отыс­кать?

Де­вица го­ворит:

— Див за мной сле­дил очень стро­го, ни­куда не вы­пус­кал. Так что я са­ма не ви­дела, но до сред­ней сес­тры семь су­ток пу­ти.

И Тан-ба­тыр, по­желав ей здо­ровья, вы­ез­жа­ет в до­рогу. По ис­те­чении се­ми су­ток, ми­новав го­ры и про­пас­ти, приб­ли­жа­ет­ся он к не­ко­ему се­реб­ря­ному двор­цу. Сто­ит этот дво­рец и блес­тит на сол­нце. Встре­ча­ет Тан-ба­тыра воз­ле двор­ца сол­дат-страж­ник на се­реб­ря­ном ко­не, в се­реб­ря­ные дос­пе­хи об­ла­чён­ный. Стой, мол. И го­ворит он Тан-ба­тыру:

— Эй, сын че­лове­чий, ты сю­да, вид­но, по ошиб­ке за­ехал, у­ез­жай, по­ка цел-нев­ре­дим, ес­ли мой хо­зя­ин вер­нётся, сож­рёт те­бя и не по­мор­щится.

Тан-ба­тыр го­ворит:

— Быс­трей бы твой хо­зя­ин воз­вра­щал­ся, а кто ко­го одо­ле­ет — это мы ещё пос­мотрим. Я вот семь су­ток крош­ки во рту не дер­жал, ты преж­де все­го на­кор­ми ме­ня.

— Не­чего те­бе дать, у ме­ня толь­ко для хо­зя­ина при­готов­ле­но: две ту­ши бы­ка, две пе­чи хле­ба да две боч­ки кис­ло­го питья.

— Лад­но, — го­ворит он, — хва­тит мне чер­вячка за­морить, не­си всё сю­да.

— А что, — го­ворит он, — я сво­ему хо­зя­ину ска­жу?

Джи­гит го­ворит:

— Не бой­ся, хо­зя­ину тво­ему ни есть, ни пить боль­ше не при­дёт­ся.

Пос­ле че­го тот страж­ник в се­реб­ря­ных дос­пе­хах при­носит Тан-ба­тыр еду. Тан-ба­тыр, сыт­но по­ев и вдос­таль на­пив­шись, расс­пра­шива­ет хо­рошень­ко у страж­ни­ка:

— Ког­да хо­зя­ин-то твой воз­вра­ща­ет­ся?

— Зав­тра к ве­черу дол­жен вер­нуть­ся.

— От­ку­да его ждать? С ка­кой сто­роны?

— Вот за этим двор­цом ре­ка про­тека­ет, а че­рез ре­ку се­реб­ря­ный мост про­ложен. Каж­дый раз див до­мой по это­му мос­ту едет.

— Ну, я сей­час спать ля­гу, а ты, пе­ред тем как хо­зя­ину на мос­ту по­казать­ся, ме­ня раз­бу­ди, ес­ли очень креп­ко ус­ну, коль­нёшь вот этим ши­лом, — и дал страж­ни­ку ши­ло, а сам спать за­валил­ся.

Как прос­пал он до ве­чера сле­ду­юще­го дня, тут и ди­ву прис­пе­ла по­ра до­мой воз­вра­щать­ся. Чувс­тву­ет страж­ник да­веш­ний, что близ­ко уже див, и ки­да­ет­ся Тан-ба­тыра бу­дить: не про­сыпа­ет­ся тот, хоть ты лоп­ни! От­ча­яв­шись, са­дит­ся страж­ник воз­ле Тан-ба­тыра и на­чина­ет пла­кать. Уко­лол бы ши­лом, да жаль ему спя­щего, а по-ино­му ни­как не раз­бу­дить. И сов­сем уже бы­ло на­думал страж­ник вот­кнуть ши­ло, да ус­лы­шал Тан-ба­тыр его при­чита­ния, сам прос­нулся.

Страж­ник го­ворит:

— Вста­вай быс­трее, а не то див уже близ­ко. Как за­явит­ся, обо­их нас и по­губит.

Вска­кива­ет Тан-ба­тыр и, саб­лю свою прих­ва­тив, бе­жит, под мос­том се­реб­ря­ным пря­чет­ся. Нем­но­го вре­мени прош­ло, подъ­ез­жа­ет к мос­ту ог­ромный див, взды­мая вет­ры и сот­ря­сая зем­лю. Пер­вым де­лом вбе­га­ет на мост его со­бака. Сту­пила она шаг, дру­гой и — с виз­гом к хо­зя­ину от­ско­чила. Силь­но ярит­ся див на та­кое её по­веде­ние, пос­ле че­го, плетью взмах­нув, сам ска­чет по се­реб­ря­ному мос­ту. На се­реди­не мос­та вста­ёт вдруг его конь как вко­пан­ный. Ожёг див ко­ня плёт­кой, да толь­ко и тог­да конь его — ни с мес­та.

— Эх ты, — го­ворит див, — стру­сил, буд­то Тан-ба­тыр сю­да за­явил­ся, а он ещё на свет-то не ро­дил­ся.

Толь­ко див про­гово­рил сло­ва свои, Тан-ба­тыр из-под мос­та выс­ка­кива­ет.

— Тан-ба­тыр и на свет­ро­дил­ся, и здесь по­явил­ся, — го­ворит.

— Вот и слав­но, что по­явил­ся, — го­ворит див, — я те­бя па­ру раз кус­ну, ра­зок прог­ло­чу, — го­ворит.

— Не прог­ло­тишь, кость ши­рока.

— Лад­но, тог­да тя­гать­ся бу­дем или бо­роть­ся нач­нём?

— Пус­кай дя­дя твой тя­га­ет­ся, да­вай бо­роть­ся! — го­ворит Тан-ба­тыр.

И на­чали они бо­роть­ся. Под­ни­ма­ет Тан-ба­тыр ди­ва в воз­дух и так о зем­лю хря­па­ет, что все кос­ти у то­го рас­сы­пались. Пос­ле че­го скла­дыва­ет Тан-ба­тыр эти кос­ти в по­лен­ни­цу, на ко­ня хо­зяй­ско­го вска­кива­ет и едет во дво­рец.

Страж­ник го­ворит:

— Эй, доб­рый че­ловек, по­жалуй­ста, не ос­тавляй ме­ня здесь, я ведь не страж­ник, я толь­ко оде­лась так, а во­об­ще-то я сред­няя дочь та­кого-то па­диша­ха, ты уж возь­ми ме­ня с со­бою, лад­но?

— Лад­но, — го­ворит джи­гит, — за мо­его бра­та за­муж пой­дёшь, за сред­не­го. — И по­казы­ва­ет ей бу­магу, па­диша­хом вы­дан­ную. — Ты, — го­ворит, — по­ка ос­та­вай­ся здесь в се­реб­ря­ном двор­це, а я те­бя на об­ратном пу­ти за­беру, сей­час же по­еду за тво­ей млад­шей сес­трой. В ка­кой она сто­роне и да­леко ли от­сю­да?

— Ес­ли вот на этом се­реб­ря­ном ко­не пос­ка­чешь, ров­но семь дней пу­ти, — го­ворит де­вица.

И едет он, се­реб­ря­ного ко­ня осед­лав. На ис­хо­де седь­мых су­ток до­ез­жа­ет до зо­лото­го двор­ца. Об­не­сён тот дво­рец тол­стой и креп­кой сте­ной. Воз­ле зо­лотых во­рот сто­ит до­зором во­ин в зо­лотых дос­пе­хах, на зо­лотом ко­не. Как приб­ли­зил­ся к не­му Тан-ба­тыр, этот во­ин-страж­ник и го­ворит:

— Эй, сын че­лове­чий, что здесь по­терял, те­бя ведь див сож­рёт, тог­да жизнь по­теря­ешь.

Джи­гит го­ворит:

— Он ме­ня сож­рет, или я его убью, а толь­ко сей­час мне са­мому очень есть хо­чет­ся, ты бы на­кор­мил ме­ня.

Страж­ник го­ворит:

— Нет у ме­ня ни­чего, кро­ме при­готов­ленных для хо­зя­ина трёх бо­чек кис­ло­го питья, трёх пе­чей хле­ба да трёх туш бы­ка.

— Мне хва­тит, — го­ворит джи­гит.

— Раз так — от­ве­ча­ет страж­ник, — по­дой­ди к тем чу­гун­ным во­ротам, ес­ли су­ме­ешь их от­во­рить, на­кор­млю те­бя.

Вдре­без­ги раз­би­ва­ет Тан-ба­тыр те чу­гун­ные во­рота и вхо­дит во дво­рец. Силь­но удив­лён, ко­неч­но, страж­ник эта­кой си­лой джи­гита. За­водит он его в од­ну ком­на­ту, по­ит и кор­мит. На­ев­шись-на­пив­шись, на­чина­ет джи­гит расс­пра­шивать:

— Ког­да хо­зя­ин твой вер­нётся и в ка­кую сто­рону во­об­ще от­был?

— Вер­нётся он со сто­роны вон то­го дре­муче­го ле­са, — го­ворит. — И бу­дет там не­кий зо­лотой мост. Див на зо­лотом ко­не по это­му мос­ту по­едет, и бу­дет с ним его вер­ный пёс.

Тан-ба­тыр го­ворит:

— Я сей­час ля­гу, от­дохну. Как нас­та­нет вре­мя тво­ему хо­зя­ину воз­вра­щать­ся, ты ме­ня раз­бу­ди, а про­сыпать­ся не бу­ду, ко­ли ме­ня вот этим ши­лом, — и да­ёт страж­ни­ку ши­ло.

Ло­жит­ся Тан-ба­тыр и тот­час за­сыпа­ет. День про­шёл, и ночь прош­ла, нас­та­ло вре­мя ди­ву до­мой воз­вра­щать­ся. Пы­та­ет­ся страж­ник джи­гита раз­бу­дить, ку­да там, тот и не по­шевель­нёт­ся. Пос­ле че­го бе­рёт страж­ник ши­ло, ему вы­дан­ное, и вон­за­ет джи­гиту в ик­ру. Вска­кива­ет тот со сло­вами: «Ай, спа­сибо, очень вов­ре­мя ты ме­ня раз­бу­дил». По­да­ёт ему страж­ник ковш во­ды, за­чер­пнув его из сто­ящей ря­дом боч­ки:

— Вы­пей пе­ред ухо­дом, от этой во­ды си­ла при­бав­ля­ет­ся, — го­ворит.

Пь­ёт Тан-ба­тыр во­ду. Пос­ле че­го страж­ник, за­ведя джи­гита в дру­гую ком­на­ту, го­ворит ему:

— Есть у ди­ва при­выч­ка: кто к не­му при­дёт, та­щить сра­зу во дво­рец, в гос­ти, яко­бы. Вот здесь сто­ят две боч­ки, в од­ной во­да, от ко­торой си­ла при­бав­ля­ет­ся. А в дру­гой — от ко­торой си­ла убав­ля­ет­ся. Ты эти боч­ки мес­та­ми по­меняй.

Пос­ле­довал джи­гит доб­ро­му со­вету, боч­ки по­менял. И, поп­ро­щав­шись, по­шёл к зо­лото­му мос­ту, спря­тал­ся под ним.

И вот по ис­те­чении не­кото­рого вре­мени, в наз­на­чен­ный час, подъ­ез­жа­ет к мос­ту див на зо­лотом ко­не со сво­им вер­ным псом. А пёс-то на мост не сту­па­ет, под­жав хвост, с виз­гом воз­вра­ща­ет­ся к сво­ему хо­зя­ину. Впа­да­ет див в страш­ную ярость. Хле­щет он пса сво­его плетью и ко­ня на мост нап­равля­ет. Од­на­ко на се­реди­не мос та вста­ёт вдруг его конь как вко­пан­ный. И бь­ёт его див, и по­нука­ет, а конь его — впе­рёд ни ша­гу. Го­ворит ему див, обоз­лясь:

— Что ты, дох­ля­тина, или ду­ма­ешь, Тан-ба­тыр где-то близ­ко, да его ещё и мать на свет не ро­дила.

Толь­ко он это про­гово­рил, джи­гит из-под мос­та вы­леза­ет.

— Тан-ба­тыр, — го­ворит, — и ро­дил­ся, и здесь уже по­явил­ся.

Див го­ворит:

— Я ду­мал, ты рос­том очень ве­лик, а те­бя от зем­ли ед­ва ви­дать. Два ра­за кус­нуть те­бя, да ра­зок глот­нуть — вся за­бота.

— Не то­ропись, по­давишь­ся.

Пос­ле че­го див го­ворит:

— Ес­ли так, тя­гать­ся бу­дем или бо­роть­ся?

— Пусть отец твой тя­га­ет­ся, — го­ворит джи­гит, — а те­бе суж­де­но в борь­бе шею свер­нуть, я из тво­их родс­твен­ни­ков уже по­лен­ни­цу сло­жил.

Пос­ле че­го на­чина­ют они бо­роть­ся. Бо­рют­ся-бо­рют­ся, ник­то по­бедить не мо­жет. То есть, ко­неч­но, си­ла на си­лу приш­лась. Дол­го они так во­зят­ся, но в кон­це кон­цов уто­мил Тан-ба­тыр ди­ва. Чувс­тву­ет див, что-то не так. «По­годи,— ду­ма­ет,— как бы он ме­ня даль­ше-то сов­сем не сгу­бил. На­до до­мой пой­ти, от­дохнуть ма­лость». Го­ворит он Тан-ба­тыру:

— Пой­дём ко мне, пе­реку­сим слег­ка. А уж по­том до кон­ца бить­ся бу­дем.

Идут они к ди­ву во дво­рец, едят, пь­ют там. Див, не зная, что боч­ки с вол­шебной во­дой пе­рес­тавле­ны, хле­щет ту, ко­торая си­лу убав­ля­ет. Тан-ба­тыру под­ли­ва­ет ту, ко­торая си­лу при­бав­ля­ет. Пос­ле че­го от­прав­ля­ют­ся они об­ратно к зо­лото­му мос­ту. Ну, доб­ра­лись.

Див го­ворит:

— Тя­гать­ся или драть­ся?

— Ес­ли тяж­бы бо­ишь­ся, мож­но и под­рать­ся, — го­ворит Тан-ба­тыр.

Идут на по­лян­ку воз­ле мос­та. Пос­ле че­го ки­да­ют жре­бий — ко­му пер­вым бить. Вы­пало ди­ву на­чинать. И пер­вым де­лом раз­махнул­ся див и так уда­рил, что Тан-ба­тыр по щи­колот­ки в зем­лю ушёл. Вы­тянул он но­ги из зем­ли и уда­рил в свою оче­редь: див по ко­лени в зем­ле за­вяз. Выс­во­бодил див но­ги и так при­ложил, что Тан-ба­тыр по са­мые ко­лени увяз. Тан-ба­тыр опять уда­рил, див по по­яс в зем­ле ока­зал­ся. Ба­рах­тался, ба­рах­тался, вы­караб­кался-та­ки да так вре­зал Тан-ба­тыру, что тот по по­яс в зем­лю ушёл. Пы­та­ет­ся он из зем­ли выб­рать­ся, не мо­жет.

Див го­ворит:

—  Да­вай, ко­зяв­ка, вы­лезай, ты че­го там в гря­зи ба­рах­та­ешь­ся?

— Не бес­по­кой­ся, — го­ворит джи­гит, — ко­зяв­ка-то вы­берет­ся, вот как ты вы­бирать­ся бу­дешь, это мы пос­мотрим.

Ска­зав так, дёр­га­ет­ся он изо всех сил и выс­ка­кива­ет из зем­ли, как проб­ка. Вста­ёт нап­ро­тив ди­ва, раз­ма­хива­ет­ся как сле­ду­ет да как вда­рит. Не­ту ди­ва, од­на го­лова из зем­ли тор­чит. Пос­ле че­го го­ворит Тан-ба­тыр:

— Вы­лезай, ду­бина, че­го ты там зас­трял?!

Нет у ди­ва сил из зем­ли выб­рать­ся. Вы­тащил тог­да Тан-ба­тыр свою саб­лю, ди­ву го­лову, из зем­ли тор­ча­щую, снёс, ту­лови­ще из зем­ли вы­дер­нул, на­рубил мел­ко и в по­лен­ни­цу сло­жил.

Едет Тан-ба­тыр, хо­зяй­ско­го зо­лото­го ко­ня осед­лав, пря­миком в зо­лотой дво­рец. Встре­ча­ет его там во­ин-страж­ник, без­мерно об­ра­дован­ный:

— Я, — го­ворит, — не во­ин, ме­ня толь­ко оде­ли так, а во­об­ще-то я млад­шая дочь та­кого-то па­диша­ха, ты возь­ми ме­ня с со­бой, не ос­тавляй здесь.

По­да­ёт Тан-ба­тыр бу­магу, па­диша­хом сос­тавлен­ную, и го­ворит:

— Я уже, — го­ворит, — сес­тёр тво­их стар­ших ос­во­бодил. Они вый­дут за­муж за мо­их стар­ших брать­ев, а ты, ес­ли сог­ласна, мне же­ною будь.

Ну, до­гово­рились они да тот­час и сва­деб­ку сыг­ра­ли бе­зот­ла­гатель­но. По­гос­ти­ли ещё в зо­лотом двор­це нес­коль­ко дней и ста­ли со­бирать­ся в до­рогу, чтоб за сес­тра­ми за­ехать. Пе­ред тем, как от­прав­лять­ся, джи­гит го­ворит:

— Эх, эти зо­лотые пос­трой­ки про­падут без тол­ку, а жаль! Де­вица го­ворит:

— Ты не бес­по­кой­ся об этом.

Пос­ле че­го они, соб­рав кое-что в до­рогу, сед­ла­ют ко­ней и от­прав­ля­ют­ся. Нем­но­го отъ­ехав, де­вица обер­ну­лась к зо­лото­му двор­цу, плат­ком мах­ну­ла — и стал дво­рец зо­лотым я­ич­ком и в ру­ки ей вка­тил­ся. За­вора­чива­ет она то я­ич­ко в пла­ток и пе­реда­ёт Тан-ба­тыру:

— На, — го­ворит, — хра­ни у се­бя.

Едут они, едут и на ис­хо­де седь­мых су­ток до­бира­ют­ся до то­го се­реб­ря­ного двор­ца.

Встре­тились до­чери па­диша­ха, об­ня­лись со сле­зами. Три дня и три но­чи в се­реб­ря­ном двор­це гос­ти­ли, те­перь соб­ра­лись и вы­ез­жа­ют в до­рогу. Отъ­ехав нем­но­го, по­вер­ну­лась дочь па­диша­ха к се­реб­ря­ному двор­цу и плат­ком взмах­ну­ла: тот­час прев­ра­тил­ся дво­рец в се­реб­ря­ное я­ич­ко и в ру­ки ей ка­тит­ся. За­вора­чива­ет дочь па­диша­ха се­реб­ря­ное я­ич­ко в свой пла­ток и пе­реда­ёт Тан-ба­тыру:

— На, — го­ворит, — пусть и это у те­бя хра­нит­ся.

Едут они, едут и че­рез семь су­ток пу­ти дос­ти­га­ют двор­ца мед­но­го. Вхо­дят. Об­ни­ма­ют­ся со стар­шей сес­трой, пла­чут от ра­дос­ти. Та при­нима­ет их как са­мых же­лан­ных гос­тей. По­гос­тив же во двор­це мед­ном три дня и три но­чи, со­бира­ют­ся они в до­рогу. Отъ­ехав не­дале­ко, млад­шая сес­тра, гля­дя на мед­ный дво­рец, то­же плат­ком ма­шет. И съ­ёжи­ва­ет­ся мед­ный дво­рец в мед­ное я­ич­ко, в ру­ки к ней ка­тит­ся. За­вора­чива­ет дочь па­диша­ха то мед­ное я­ич­ко в пла­ток, пе­реда­ёт Тан-ба­тыру:

— На, — го­ворит,— ты уж хра­ни их все.

Бе­рёт Тан-ба­тыр и мед­ное я­ич­ко, в кар­ман се­бе кла­дёт. Лад­но. Едут они даль­ше. И этак еду­чи, до­бира­ют­ся до дна той са­мой гор­ной ды­ры. А до дна доб­равшись, тот­час Тан-ба­тыр дёр­га­ет за ко­нец ка­ната, знак по­да­ёт: вы­тас­ки­вай­те нас, мол, от­сю­да. Преж­де всех бе­рёт­ся за ка­нат стар­шая сес­тра. Вы­тас­ки­ва­ют её на­верх. Толь­ко она по­яви­лась, на­чали стар­шие братья Тан-ба­тыра драть­ся меж со­бой с из­рядной жес­то­костью, кри­ча ди­ко: «Моя!», «Нет, моя!».

Го­ворит им дочь па­диша­ха:

— Я — са­мая стар­шая дочь и пред­назна­чена са­мому стар­ше­му из вас, нас три де­вицы, и вас трое, так что не­зачем и драть­ся.

И ве­лит она им спус­кать в ды­ру ка­нат. По­шёл ка­нат вниз, по­том на­верх, по­яви­лась сред­няя дочь па­диша­ха. А как она по­яви­лась, тут опять ста­ли драть­ся, друг дру­га лу­пить. Сред­няя-то кра­сивее, чем стар­шая, ока­залась.

Де­вицы го­ворят:

— Вы заз­ря не де­ритесь, там ещё брат ваш млад­ший ос­тался, ко­торый нас отыс­кал и от ди­вов спас. И сес­три­ца на­ша млад­шая там, вы их со дна этой ды­ры быс­трее вы­тас­ки­вай­те.

Ус­тав драть­ся, на­чали братья ка­нат в ды­ру опус­кать. Как спус­тился ар­кан, де­вица вни­зу го­ворит:

— Пусть вна­чале те­бя под­ни­мут, по­том ты ме­ня вы­тащишь, а ина­че они те­бя здесь ос­та­вят.

Джи­гит го­ворит:

— Нет, не мо­гу я те­бя од­ну здесь под зем­лёй ос­та­вить, вна­чале ты по­дымай­ся, а по­том уж и обо мне мож­но по­думать.

Де­ла­ет он пет­лю на кон­це ка­ната, са­жа­ет ту­да де­вицу и да­ёт знак под­ни­мать. Вы­тас­ки­ва­ют де­вицу на по­вер­хность и, кра­соту её уз­рев, опять на­чина­ют драть­ся стар­шие братья.

Де­вица им го­ворит:

— Всё рав­но я ни­кому из вас не дос­та­нусь, мы с Тан-ба­тыром сло­во друг дру­гу да­ли, толь­ко за не­го и вый­ду.

Все три де­вицы уго­вари­ва­ют те­перь, что­бы стар­шие братья млад­ше­го из-под зем­ли вы­тащи­ли. Лад­но, опус­ка­ют стар­шие в ды­ру ка­нат. Уце­пил­ся Тан-ба­тыр за ко­нец и сов­сем бы­ло уже под­нялся, тут стар­шие ка­нат и пе­рере­зали. Ле­тит Тан-ба­тыр вниз. Де­вицы на­вер­ху пла­чут в го­лос. Стар­шие братья в до­рогу со­бира­ют­ся.

Лад­но, вер­нёмся те­перь к Тан-ба­тыру. Упав на дно, дол­го ле­жал он без па­мяти. Про­лежав три дня и три но­чи, вста­ёт по­тихонь­ку да бре­дёт не спе­ша, ку­да но­ги не­сут. Хо­дит-бро­дит и, на­конец, опять ту са­мую Мышь встре­ча­ет. А Мышь, навс­тре­чу джи­гиту вый­дя, встря­хива­ет­ся ра­зок и при­нима­ет че­лове­чес­кий об­лик:

— Как де­ла, Тан-ба­тыр, опять ты, — го­ворит, — в пе­реп­лёт по­пал?

Тан-ба­тыр го­ворит:

— Да уж так по­лучи­лось, — го­ворит, — хо­жу вот, не знаю, ка­ким ма­нером на­ружу выб­рать­ся.

— Поб­ли­зос­ти ни­чего та­кого, что­бы те­бе по­мочь, най­ти не удас­тся, — го­ворит Мышь. — А по­пытай­ся-ка ты прой­ти там, где с пос­ледним ди­вом бил­ся: вот там, мо­жет, че­го и вый­дет. Как ми­ну­ешь, зо­лотой мост, уви­дишь ско­ро и вы­сокую го­ру, и бу­дут там пас­тись два ди­ких коз­ла. Один из них бу­дет бе­лый, а дру­гой — чёр­ный, оба оди­нако­во рез­вые. Вот ес­ли су­ме­ешь бе­лого коз­ла дог­нать да на спи­ну его взгро­моз­дить­ся, вы­несет те­бя тот бе­лый ко­зёл на бе­лый свет. А ес­ли за чёр­но­го уце­пишь­ся, он те­бя ли­бо убь­ёт, ли­бо ещё глуб­же ута­щит. Смот­ри, — го­ворит, — не пе­репу­тай.

Пос­ле че­го Тан-ба­тыр, поб­ла­года­рив вся­ко, идет ука­зан­ной до­рогою. Не­делю идёт, ме­сяц ша­га­ет. Вот, эдак ша­гая, приб­ли­жа­ет­ся к той са­мой го­ре. Отыс­кав коз­лов ди­ких, на­чина­ет прес­ле­довать бе­лого. Толь­ко до­гонит, уж вот-вот ух­ва­тит, а тут как раз и вле­за­ет меж­ду ни­ми чёр­ный ко­зёл, ме­ша­ет­ся. И дол­го всё это тя­нулось, но пой­мал-та­ки Тан-ба­тыр бе­лого коз­ла, из­ловчил­ся. И спра­шива­ет пой­ман­ный Ко­зёл у джи­гита:

— Ну, джи­гит, очень уж ты ста­рал­ся ме­ня из­ло­вить, ка­кие бу­дут по­жела­ния?

— По­жела­ния, — го­ворит, — та­кие, что хо­чу на бе­лый свет выб­рать­ся.

Го­ворит Бе­лый Ко­зёл:

— На бе­лый свет вряд ли по­лучит­ся, но близ­ко к не­му дос­тавлю, а даль­ше те­бе на­доб­но бу­дет са­мому до­рогу-то по­ис­кать.

—А дол­го ли на­ша по­ез­дка прод­лится? — спра­шива­ет джи­гит.

— Рас­сто­яние, ко­неч­но, не ма­лень­кое, ты вот са­дись-ка на ме­ня вер­хом да гла­за заж­мурь и, по­ка не ска­жу, не от­кры­вай их, — го­ворит.

А ска­зав это, ска­чет Бе­лый Ко­зёл, ле­тит как стре­ла, и ед­ва Тан-ба­тыр на нём удер­жи­ва­ет­ся.

Мно­го ли, ма­ло ли вре­мени прош­ло, го­ворит Бе­лый Ко­зёл Тан-ба­тыру:

— От­крой гла­за.

От­крыл Тан-ба­тыр гла­за и ви­дит: свет­ло кру­гом. Ра­ду­ет­ся он, ко­неч­но, а Ве­лый Ко­зёл го­ворит ему:

— Вре­мени не те­ряй, вон до­рога по го­ре вь­ёт­ся, пой­дёшь этой до­рогою — не заб­лу­дишь­ся.

Ска­зал он так и про­пал с глаз до­лой.

Лад­но, от­прав­ля­ет­ся Тан-ба­тыр ука­зан­ною до­рогой. Идёт он, идёт и че­рез не­кото­рое вре­мя на­тыка­ет­ся на кос­три­ще: что, мол, та­кое? Раз­гре­ба­ет зо­лу, а под зо­лою на­ходит це­лый ис­пе­чён­ный хлеб. И над­пись на хле­бе: «Тан-ба­тыр». И тог­да он ду­ма­ет: «Ага, это, зна­чит, я за ни­ми сле­дом пос­пе­ваю, зна­чит, к до­му приб­ли­жа­юсь». Съ­еда­ет он хлеб, ло­жит­ся воз­ле кос­три­ща, от­ды­ха­ет не­дол­го. Вста­ёт по­том и ша­га­ет даль­ше и на­тыка­ет­ся опять на дру­гое кос­три­ще. А в зо­ле опять хлеб ле­жит, по­лусы­рой ещё, тёп­лый хле­бушек. Съ­еда­ет он быс­тро этот хлеб, и, не от­ды­хая, даль­ше идёт. И в ско­ром вре­мени под­хо­дит к мес­ту, где сов­сем не­дав­но сто­яли по­ход­ным ла­герем лю­ди: кос­тёр жгли, пи­щу го­тови­ли и вся­кое дру­гое. По­воро­шил он зо­лу и на­шёл хлеб, сов­сем сы­рой, да­же не хлеб, мож­но ска­зать, а прос­то тес­то. «Ага, — ду­ма­ет, — ка­жет­ся, до­гоняю». Ша­га­ет он впе­рёд, не зная ус­та­лос­ти, и под­хо­дит к не­ко­ей ук­ромной по­ляне. А братья его стар­шие в это вре­мя как раз там на ноч­лег ус­тра­ива­ют­ся: ша­лаши со­ору­жа­ют. Под­хо­дит к ним Тан-ба­тыр, братья, ко­неч­но, рас­те­рялись, а де­вицы с пла­чем к не­му ль­нут, при­веча­ют его и за ним уха­жива­ют. Бли­же к но­чи ло­жат­ся три бра­та спать: все трое по­рознь. Как ус­нул Тан-ба­тыр, на­чина­ют стар­шие братья про­меж се­бя со­вет дер­жать. Са­мый стар­ший го­ворит:

— Мно­го мы ему зла при­чини­ли, он это­го так не ос­та­вит, всё рав­но отом­стит нам.

Сред­ний брат го­ворит:

— Да уж, доб­ра те­перь от не­го не жди, на­до нам от брат­ца млад­ше­го ка­ким-то ма­нером из­бавлять­ся.

Сго­вари­ва­ют­ся они и по­перёк вхо­да в ша­лаш, где Тан-ба­тыр спит, ук­репля­ют на уров­не ко­лен саб­лю, ос­трым лез­ви­ем вов­нутрь. Ров­но в пол­ночь выс­ка­кива­ют стар­шие братья из сво­их ша­лашей и на­чина­ют во­пить ди­ким го­лосом: «Спа­сите, гра­бят! На по­мощь!» Тан-ба­тыр, тот­час прос­нувшись, бро­са­ет­ся из ша­лаша на под­мо­гу и на­тыка­ет­ся на саб­лю. Обе но­ги Тан-ба­тыру по ко­лено от­ре­зало, упал он и встать не мо­жет. Братья его, быс­трень­ко сло­жив по­жит­ки, по­дыма­ют­ся и, де­виц прих­ва­тив, тро­га­ют­ся в путь. Млад­шая из сес­тёр умо­ля­ет их:

— Ос­тавь­те ме­ня здесь, ря­дом с ним!..

Нет, нев­зи­рая на моль­бу, уво­зят братья и её — на­силь­но.

Лад­но, пус­кай они до­мой нап­равля­ют­ся, а мы воз­ле Тан-ба­тыра по­будем.

Ле­жит Тан-ба­тыр воз­ле кос­тра, ещё брать­ями ра­зож­жённо­го, пол­зком дро­ва со­бира­ет, под­ки­дыва­ет в кос­тёр, не да­ёт ему угас­нуть: без ог­ня де­ло гиб­лое.

В один из дней по­яв­ля­ет­ся воз­ле по­ляны, где Тан-ба­тыр ос­тался, не­кий че­ловек. Тот че­ловек быс­тро­ногую дичь шу­тя до­гоня­ет, но схва­тить от­че­го-то не мо­жет, а у са­мого к но­гам жер­но­ва мель­нич­ные при­вяза­ны. Под­зы­ва­ет его се­бе Тан-ба­тыр, спра­шива­ет:

— Ты что здесь де­ла­ешь?

— Я, — го­ворит тот, — сле­пой, стар­шие братья по­зави­дова­ли мо­ей быс­тро­ногос­ти, гла­за мне вы­коло­ли да бро­сили вот здесь, не­пода­лёку.

— А что ты к но­гам-то при­вязал? — го­ворит Тан-ба­тыр.

— Не ви­дишь раз­ве, ес­ли от­вя­зать, рез­вость мо­их ног чрез­мерною ста­нет, да!

Так, бе­седуя, зна­комят­ся они и ре­ша­ют жить да­лее вмес­те.

Дня че­рез три к ним ещё и тре­тий че­ловек при­со­еди­ня­ет­ся. Этот был без­ру­кий: и ему стар­шие братья зло при­чини­ли, а так —  па­рень хоть мо­лодой, но си­лач не­имо­вер­ный.

На­чина­ют они жить вмес­те. Очень друж­но жи­вут. Сле­пой и без­ру­кий пи­щу до­быва­ют, а Тан-ба­тыр её на кос­тре го­товит.

Од­нажды по­гово­рили они меж со­бой и ре­шили: «На­до нам неп­ре­мен­но ку­хар­ку се­бе за­вес­ти». Пос­ле че­го от­прав­ля­ют­ся в го­род ис­кать. Без­но­гий на сле­пом си­дит, а ус­та­нет сле­пой — без­но­гого без­ру­кий се­бе на спи­ну взва­лива­ет. Бро­дя та­ким ма­нером до­воль­но дол­гое вре­мя, под­хо­дят они к не­ко­ему го­роду. Всё на­селе­ние на них пос­мотреть вы­сыпа­ло из до­мов на ули­цы, и дочь мес­тно­го па­диша­ха то­же там ока­залась. Вых­ва­тыва­ют они ту де­вицу вдруг из тол­пы и уно­сят: гла­зом ник­то мор­гнуть не ус­пел. По­гоню, ко­неч­но, по­том сна­ряжа­ют, да где уж за сле­пым ско­рохо­дом-то уг­нать­ся, дав­но след прос­тыл.

До­бира­ют­ся три ба­тыра вмес­те с де­вицею до то­го мес­та, где са­ми жи­вут. Го­ворят ей:

— Мы к те­бе хо­рошо бу­дем от­но­сит­ся, как к сес­три­це сво­ей, а ты нам го­товить ста­нешь, толь­ко приг­ля­дывай за ог­нём, что­бы не по­гас. Дру­гих за­бот у те­бя не бу­дет.

Каж­дый день спо­заран­ку ухо­дят они все втро­ём на охо­ту, де­вица до­ма ос­та­ёт­ся. Как-то раз ус­ну­ла она, и по­гас огонь в оча­ге. Прос­ну­лась де­вица, спох­ва­тилась, да поз­дно: не­чем ей огонь за­палить. Ис­пу­галась она: за­руга­ют, мол, братья, рас­сердят­ся. Вы­бега­ет де­вица из до­му, вле­за­ет на вы­сокое де­рево, по сто­ронам смот­рит. Да­леко-да­леко ми­га­ет кро­хот­ный ого­нёк, что глаз мы­шиный, — за­мети­ла его де­вица. Сле­за­ет она с де­рева и от­прав­ля­ет­ся тот ого­нёк ис­кать. Дол­го идёт че­рез лес и, на­конец, под­хо­дит к ма­лень­кой зем­лянке. От­во­ря­ет дверь ни­зень­кую, вхо­дит. В зем­лянке си­дит не­кая ста­руха. Эта ста­руха бы­ла ведь­мой. Толь­ко вош­ла де­вица, а ста­руха у неё спра­шива­ет:

— Ну, что, до­чень­ка, приш­ла? Че­го те­бе на­доб­но?

— Ах, — го­ворит, — огонь у ме­ня по­гас, приш­ла я к те­бе, ба­буш­ка, огонь­ку за­нять.

— Лад­но, до­чень­ка, дам я те­бе огонь­ку, толь­ко нет у ме­ня ни­кого, и очень мне от то­го тос­кли­во, я к те­бе зав­тра в гос­ти при­ду, по­сидим, по­гово­рим по ду­шам.

— Лад­но, ба­буш­ка, а как ты нас най­дёшь? — го­ворит де­вица.

— Вот те­бе вед­ро зо­лы, ты, как до­мой-то пой­дёшь, по­сыпай за со­бою сле­дом, я по той тро­пиноч­ке и доб­ре­ду до вас, — го­ворит ста­руха.

Не­сёт де­вица до­мой огонь и к при­ходу брать­ев ус­пе­ва­ет им еду сго­товить. По­ев, ук­ла­дыва­ют­ся они спать, а на­ут­ро опять на охо­ту от­прав­ля­ют­ся.

Тот­час, как они уш­ли, за­яв­ля­ет­ся к де­вице та ста­руха. По­сидев чу­ток, ста­руха го­ворит:

— До­чень­ка, ты бы по­ис­ка­ла у ме­ня в го­лове, ува­жила ста­рого че­лове­ка.

Ло­жит­ся она го­ловою де­вице на ко­лени и, по­ка та у неё в во­лосах ищет, про­кусы­ва­ет ко­жу на но­ге, кровь со­сёт. На­сосав­шись до­сыта, вста­ёт и ухо­дит. Пос­ле че­го ста­ла эта ведь­ма при­ходить к де­вице каж­дый день и, по­ка братья на охо­те, кровь из неё вы­сасы­ва­ет. День ото дня сох­нет де­вица, жел­те­ет, со вре­менем ко­жа да кос­ти от неё ос­та­лись. Ви­дя та­кое де­ло, спра­шива­ют братья у сес­три­цы:

— От­че­го ты так ис­сохла, сес­три­ца, или по до­му ску­ча­ешь, а мо­жет, хворь ка­кая на­пала?

Де­вица го­ворит:

— Не ску­чаю и не бо­лею, а так прос­то… — Не хо­чет она брать­ям-то приз­на­вать­ся, что и как.

В кон­це кон­цов и но­ги ей от­ка­зыва­ют, слег­ла де­вица, не вста­ёт уже. И толь­ко тог­да го­ворит она брать­ям:

— Вот так и так, как огонь по­гас, при­нес­ла я го­лов­ню от не­ко­ей ста­рухи, а она ко мне при­вяза­лась, каж­дый день при­ходит и кровь мою со­сёт.

Братья, по­гово­рив меж­ду со­бой, ре­шили ста­руху ту из­ничто­жить. Ре­шив этак, ос­та­вили на сле­ду­ющий день с де­вицею сле­пого ско­рохо­да. Заб­рался он на печь, си­дит там ти­хонь­ко. В ско­ром вре­мени за­яв­ля­ет­ся та ста­руха и сра­зу ско­рохо­да на пе­чи за­меча­ет: «А, — го­ворит, — ты ме­ня пой­мать хо­тел?» Пос­ле че­го стас­ки­ва­ет сле­пого с пе­чи, ру­ки-но­ги ему сво­ими во­лоса­ми вя­жет и пь­ёт кровь вдос­таль из бед­ной де­вицы. По­том ухо­дит.

На дру­гой день ос­тавля­ют воз­ле де­вицы без­ру­кого. И без­ру­кого одо­лев, во­лоса­ми по­вязав, на­пива­ет­ся ста­руха кро­ви, ухо­дит.

На тре­тий день ос­та­ёт­ся с де­вицею сам Тан-ба­тыр, Го­ворит де­вице:

— Я под на­рами спря­чусь, и ес­ли ста­руха спро­сит, кто се­год­ня ос­тался, ты ей ска­жи, ник­то, мол, не ос­тался, те­бя ис­пу­гались и вов­се до­мой не при­дут. А ког­да она к те­бе при­сосёт­ся, ты её во­лосы спус­ти в щель под на­ры, ко мне.

Вот за­яв­ля­ет­ся ста­руха и, ни­мало не бес­по­ко­ясь, к де­вице при­ника­ет: на­чина­ет кровь со­сать. Де­вица ста­рухи­ны кос­мы в щель опус­ка­ет, под на­ры. Тан-ба­тыр, при­вязав те кос­мы под на­рами к по­переч­ной бал­ке, вы­леза­ет на­ружу и — ну ста­руху луп­це­вать! В это вре­мя то­вари­щи его воз­вра­ща­ют­ся. Без­ру­кий на­чина­ет ста­руху пи­нать, а сле­пой ко­лотит обе­ими ру­ками ку­да по­пало. Ста­руха, ко­неч­но, от та­кого битья сов­сем из строя вы­ходит. Взмо­лилась не сво­им го­лосом:

— Не бей­те, — го­ворит, — сле­пого зря­чим, увеч­ных здо­ровы­ми сде­лаю.

Взя­ли они со ста­рухи клят­ву. Пок­ля­лась ста­руха, и пер­вым де­лом да­ли ей прог­ло­тить де­вицу. Прог­ло­тила ста­руха де­вицу и об­ратно вып­лю­нула: кра­сивее преж­не­го Де­вица ста­ла, здо­рова и ру­мяна. По­том да­ли ста­рухе сле­пого прог­ло­тить. И сле­пой об­ратно зря­чим по­явил­ся, рад-ра­дёше­нек. Пос­ле че­го прог­ло­тила ста­руха без­ру­кого и вып­лю­нула с обе­ими ру­ками. Лад­но. Тан-ба­тыр го­ворит:

— Смот­ри­те, будь­те нас­то­роже, прог­ло­тить-то она ме­ня прог­ло­тит, да об­ратно не вып­лю­нет. Ну, по­ка ме­ня не вер­нёт, и вы её не от­пускай­те.

И прог­ло­тила та ведь­ма са­мого Тан-ба­тыра. Ждут, ждут, ког­да она его об­ратно вып­лю­нет— не вып­лё­выва­ет ста­руха, да и толь­ко! И бить её пы­тались, не по­мога­ет. Пос­ле че­го вых­ва­тыва­ет проз­ревший ба­тыр свою саб­лю и на­чина­ет ру­бить ста­руху. Из­ру­бил в мел­кие ку­соч­ки, а Тан-ба­тыра нет ниг­де. Смот­рят, од­но­го боль­шо­го паль­ца от той ста­рухи не хва­та­ет. На­чина­ют ис­кать по до­му, глядь, а па­лец-то по до­роге к ста­рухи­ному до­му уле­пёты­ва­ет. Пой­ма­ли, вспо­роли — тут и Тан-ба­тыр выс­ко­чил, здо­ровее да при­гожее преж­не­го. Об­ра­дова­лись все, ко­неч­но. Нес­коль­ко дней вмес­те по­жили, но за­тем ре­шили каж­дый в свои род­ные мес­та по­дать­ся, Тан-ба­тыр го­ворит:

— Да­вай­те пер­вым де­дом сес­три­цу на­шу до­мой дос­та­вим.

Мно­го они той де­вице по­дар­ков раз­ных на­дава­ли, гос­тинцев до­рогих, рас­про­щались теп­ло, и ба­тыр-ско­роход, её на се­бя по­садив, ми­гом до­мой от­нёс. Пос­ле че­го рас­про­щались и три ба­тыра меж­ду со­бой, пок­ля­лись в веч­ной друж­бе и от­пра­вились каж­дый в свою сто­рону.

Лад­но. Ми­новав мно­гие стра­ны, пе­рей­дя бур­ные во­ды и за кру­тые го­ры пе­рева­лив, до­бира­ет­ся Тан-ба­тыр до сво­ей род­ной сто­рон­ки. В го­роде за­ходит к не­ким ста­рику со ста­рухой, жи­вущим на ок­ра­ине в за­худа­лой из­бушке. И на­чина­ет он их по­тихонь­ку расс­пра­шивать:

— Вер­ну­лись ли па­диша­ховы ба­тыры, мно­го ли доб­ра с со­бою при­вез­ли, отыс­ка­ли па­диша­ховых до­чек, нет ли?

— До­чек-то отыс­ка­ли, — го­ворит ста­рик, —да толь­ко один из ба­тыров, ка­жет­ся, по­гиб, не вер­нулся.

— А свадь­бы-то, — го­ворит, — сыг­ра­ли уже?

— Нет ещё, — го­ворит, — как раз пос­ле­зав­тра дол­жны сыг­рать.

Ус­лы­хав та­кую но­вость, Тан-ба­тыр быс­тро пи­шет на ста­риков­ском до­ме вы­вес­ку: «Я, мол, из­вес­тный уме­лец, та­чаю са­поги, шью ичи­ги[57] жен­ские, ка­ковые и па­диша­ховым доч­кам на свадь­бу не за­зор­но обуть». Ра­зуз­на­ли об этом па­диша­ховы доч­ки, пош­ли ста­рика ис­кать, на крыль­цо его выз­ва­ли.

— Де­душ­ка, — го­ворят, — мы слы­шали, ты ичи­ги шь­ёшь див­ные, так сшей нам зав­тра к ут­ру три па­ры на­илуч­ших.

— По та­кой-то це­не зав­тра к ут­ру при­гото­вим, — за­веря­ет их.

Толь­ко уш­ли па­диша­ховы доч­ки, ста­рик ре­ша­ет сра­зу за ра­боту при­нять­ся. А джи­гит и ду­мать не ду­ма­ет. Опа­са­ет­ся ста­рик, как бы, мол, впро­сак не по­пасть.

Джи­гит го­ворит:

— Ло­жись-ка ты, дед, спать, я сам к сро­ку всё при­готов­лю.

Ста­рик со ста­рухою спать ло­жат­ся. С нас­тупле­ни­ем пол­но­чи вы­ходит Тан-ба­тыр на ули­цу, вы­нима­ет из кар­ма­на я­ич­ко зо­лотое, се­реб­ря­ное да мед­ное: кат­нул их по зем­ле, тот­час три па­ры ичи­гов ши­тых и вы­пали из я­ичек. Под­нял их джи­гит, до­мой при­нёс и на стол пос­та­вил. Про­сыпа­ет­ся ста­рик по­ут­ру, а джи­гит го­ворит;

— Вот, де­душ­ка, ичи­ги я по­шил, ес­ли при­дут за ни­ми, ска­жешь, что ты их сам сра­ботал. Как бы ни до­пыты­вались, не го­вори обо мне ни сло­ва.

Чуть поз­днее при­ходят к ста­рику па­диша­ховы доч­ки. Вы­зыва­ют его на крыль­цо и го­ворят:

— По­шил, де­душ­ка?

— По­шил, — го­ворит.

— Ну-ка, по­кажи, — го­ворят. Вы­носит ста­рик ичи­ги.

— Вот, при­мерь­те, — го­ворит, — по­дой­дут ли?

Бе­рут па­диша­ховы доч­ки те ичи­ги, и очень они им по но­ге и по ду­ше, ко­неч­но.

— Кто их шил? — спра­шива­ют.

— Я и шил, — го­ворит ста­рик.

Зап­ла­тили ста­рику не­малые день­ги. И спра­шива­ют по­том ещё раз:

— Ну, де­душ­ка, го­вори нам прав­ду, кто ичи­ги-то шил?

А ста­рик на сво­ём сто­ит: сам, мол, шил, и ник­то не по­могал да­же. Не ве­рят ему па­диша­ховы доч­ки. Го­ворят ста­рику:

— Лад­но, де­душ­ка, мы от­ца уп­ро­сим и срок сва­деб пе­ред­ви­нем на день, а ты, раз уж та­кой уме­лец, сшей нам всем по платью да что­бы ни еди­ного шва на них не бы­ло, И к зав­траш­не­му ут­ру нам эти платья пре­дос­тавь!

За­веря­ет ста­рик па­диша­ховых до­черей, что к ут­ру всё бу­дет го­тово. Не сог­ла­шал­ся бы он, да Тан-ба­тыр ему так ве­лел, что­бы лю­бой за­каз при­нимал и не ар­та­чил­ся. Уш­ли па­диша­ховы доч­ки, а ста­рик за­горе­вал: как, мол, та­кие платья сшить? Не­воз­можное де­ло!

Джи­гит го­ворит:

— Ты, дед, не бес­по­кой­ся, ло­жись да спи до ут­ра.

С нас­тупле­ни­ем пол­но­чи вы­ходит Тан-ба­тыр на ули­цу и я­ич­ки, зо­лотое, се­реб­ря­ное да мед­ное, из кар­ма­на вы­нув, бро­са­ет на­земь.

И вы­пада­ют из я­ичек три платья. При­ходит он до­мой, платья раз­ве­шива­ет. С ут­ра по­рань­ше па­диша­ховы доч­ки при­бега­ют. Ста­рик им платья вы­носит. Смот­рят па­диша­ховы доч­ки в изум­ле­нии на го­товые платья и спра­шива­ют:

— А платья кто по­шил?

Сом­не­ние их бе­рёт, ко­неч­но. Ста­рик го­ворит:

— Я по­шил.

Пла­тят па­диша­ховы доч­ки по­ложен­ные день­ги и го­ворят:

— Вот мы те­бе ещё од­но де­ло по­ручим, раз уж ты та­кой мас­тер, дол­жен и с этим по­руче­ни­ем спра­вить­ся.

Ста­рику де­лать не­чего, сог­ла­ша­ет­ся он во­лей-не­волей.

— Лад­но,— го­ворит,— вык­ла­дывай­те.

Го­ворит ему стар­шая сес­тра:

— К ут­ру за го­родом дол­жен быть пос­тро­ен боль­шой мед­ный дво­рец.

Сред­няя сес­тра го­ворит:

— И се­реб­ря­ный дво­рец дол­жен быть пос­тро­ен.

Млад­шая го­ворит:

— Раз им по двор­цу отс­тро­ишь, тог­да и для ме­ня воз­ве­ди, да толь­ко что­бы из чис­то­го зо­лота.

Рас­те­рял­ся ста­рик, опе­шил, но по­том, на джи­гита на­де­ясь, сог­ла­ша­ет­ся: поп­ро­бую, мол, что по­лучит­ся, мо­жет, и пос­трою двор­цы, да.

Вот уш­ли па­диша­ховы до­чери, а ста­рик в дом мет­нулся:

— Ах, — кри­чит, — про­пали на­ши го­ловуш­ки, па­диша­ховы доч­ки нам та­кое вот за­дание да­ли. — А сам дро­жит и слё­зы из глаз ка­па­ют, — Что же нам де­лать? — при­чита­ет ста­рик. — Вид­но, смерть на­ша приш­ла.

Джи­гит го­ворит:

— Не го­рюй, дед, ло­жись да спи, я сам всё к сро­ку при­готов­лю.

Вы­ходит Тан-ба­тыр в са­мую пол­ночь из до­ма и ка­тит в раз­ные сто­роны три я­ич­ка: зо­лотое, се­реб­ря­ное да мед­ное. И вста­ют в трёх мес­тах три двор­ца, один дру­гого прек­раснее.

Ут­ром бу­дит Тан-ба­тыр ста­рика:

— Гля­ди-ка, — го­ворит, — вон они, двор­цы-то, отс­тро­ены.

Ста­рик, ко­неч­но, рад-ра­дёше­нек, мол, те­перь уж па­дишах нас не тро­нет, не каз­нит за об­ман.

А па­диша­ховы доч­ки уже тут как тут, при­были. Уви­дев двор­цы, по­нима­ют они тот­час, что это де­ло рук Тан-ба­тыра. Вы­зыва­ют они ста­рика и го­ворят ему;

— Ну, де­душ­ка, вы­пол­нил ты на­шу прось­бу? Ста­рик го­ворит:

— Вы что, не ви­дите раз­ве?

— Сам пос­тро­ил? — спра­шива­ют.

— А то кто же! — го­ворит ста­рик, не хо­чет джи­гита слав­но­го вы­давать, кре­пит­ся.

Де­вицы ему, од­на­ко, не ве­рят, сме­ют­ся и за бо­роду его дёр­га­ют. Не прис­тавная ли, мол, бо­рода. Нет, нас­то­ящая. По­том, по­сове­товав­шись меж­ду со­бой, го­ворят:

— Ну, лад­но, де­душ­ка, мы те­бя за об­ман не ви­ним, а толь­ко те­перь по­зови нам то­го джи­гита, ко­торый эти двор­цы пос­тро­ил.

Ста­рик на сей раз вы­нуж­ден джи­гита поз­вать. Уви­дев Тан-ба­тыра, па­диша­ховы доч­ки с пла­чем бро­са­ют­ся ему на шею.

Весть о воз­вра­щении Тан-ба­тыра до­ходит и до са­мого па­диша­ха. Вы­зыва­ет он его к се­бе. До­чери го­ворят от­цу:

— Вот кто нас от ди­вов спас, а братья ему страш­ное зло при­чини­ли.

Пос­ле че­го па­дишах, убо­яв­шись мо­гуче­го Тан-ба­тыра, хо­чет не хо­чет, от­да­ёт свою дочь за не­го и го­ворит:

— С брать­ями пос­ту­пай как зна­ешь, сам их су­ди, а ме­ня уволь.

При­зыва­ет те­перь Тан-ба­тыр к се­бе стар­ших брать­ев. И го­ворит им:

— Мно­го вы мне вре­да при­чини­ли, но не бу­ду я вас каз­нить, а ве­лю вам уб­рать­ся из го­рода прочь и на гла­за мне ни­ког­да бо­лее не по­падать­ся.

Ухо­дят братья его, го­ловы по­весив. А Тан-ба­тыр бе­рёт за­муж млад­шую дочь па­диша­ха и со­рок дней праз­дну­ет, ещё со­рок дней свадь­бу справ­ля­ет, пос­ле че­го от­прав­ля­ет­ся с мо­лодой же­ной к сво­им ро­дите­лям.

И по сию по­ру, го­ворят, жи­вут они справ­но да лад­но. Вче­ра у них был, се­год­ня вер­нулся.