Царь Баян-Хара

В преж­ние вре­мена, дав­ние вре­мена, ког­да зем­ля ста­нови­лась зем­лей, во­да ста­нови­лась во­дой, ког­да го­ра Сум­бэр бы­ла еще с бу­горок, мо­лоч­ное мо­ре бы­ло с озер­ко, ког­да в та­буне рож­да­лись толь­ко ар­га­маки, а на ра­дость от­цам — толь­ко ба­торы, ког­да бу­мага ста­ла тон­кой и сви­ная го­лова съ­едоб­ной, — в эти ран­ние вре­мена жил в за­пад­ной мес­тнос­ти Ша­на у по­дош­вы трех гор Мон­го­то-ула слав­ный царь Ба­ян-Ха­ра.

Бы­ло у не­го под­данных боль­ше, чем му­равь­ев в му­равей­ни­ке; ско­та боль­ше, чем тра­вы в лож­би­нах; во­допо­ем же для нес­метных та­бунов слу­жили три мо­ря Ман­зан.

Ез­дил Ба­ян-Ха­ра на во­роном ко­не, взви­вав­шемся на ска­ку под си­не­ющее не­бо, охап­ка­ми гло­тав­шем чер­ный пы­рей на пас­тби­щах Ал­тая, на вы­гонах Хэ­хэя.

Жил царь в бе­лосе­реб­ря­ном двор­це с пер­ла­мут­ро­выми две­рями. На за­пад­ную сто­рону смот­ре­ло со­рок окон, на вос­точную вы­ходи­ло во­семь­де­сят. На се­вер ве­ло рез­ное крыль­цо с се­реб­ря­ными сту­пень­ка­ми; ко­была с же­ребен­ком прой­дет — ни од­на сту­пень­ка не скрип­нет, с лон­ча­ком про­бежит — ни один лес­тнич­ный про­лет не прог­нется. В юго-за­пад­ном уг­лу двор­ца, вы­сереб­ренном из­нутри, сто­ял гну­тый трон на двад­ца­ти трех нож­ках; в юго-вос­точном уг­лу — по­золо­чен­ный трон на три­над­ца­ти нож­ках. Об­не­сен был дво­рец тре­мя сте­нами: на­руж­ная бы­ла из чер­но­го кам­ня, и во­рота ее под­пи­рались чер­ным ва­луном, а сте­рег­ли их сви­репые со­баки Ха­хар и Ба­хар; сред­няя сте­на бы­ла из крас­но-ры­жего кам­ня, и во­рота ее под­пи­рались крас­ной глы­бой, а сто­рожил их ры­жий бо­гатырь ис­по­лин­ско­го рос­та; внут­ренняя сте­на бы­ла сде­лана из кос­тей до­бытых на охо­те жи­вот­ных, зо­лотые во­рота ка­ра­ули­ли мед­ведь и лев. Под эти сте­ны чер­ная кры­са не мог­ла под­ко­пать­ся, сквозь них та­лая во­да не мог­ла про­сочить­ся, в птичь­их крыль­ях не хва­тало си­лы, что­бы одо­леть эти сте­ны.

В од­но прек­расное ут­ро го­ворит царь Ба­ян-Ха­ра:

— В оди­ноч­ку че­ловек че­лове­ком не ста­нет, од­ной го­лов­ней оча­га не обог­ре­ешь.

Дос­тал он жел­тый сви­ток су­деб, рас­сте­лил его от две­рей до хой­мо­ра и стал во­дить по не­му паль­цем, стал вчи­тывать­ся в свя­щен­ные стро­ки. И вы­пала ему даль­няя до­рога в юго-за­пад­ную сто­рону на рас­сто­яние сто­лет­ней ез­ды, ту­да, где на бе­регу чер­но­го мо­ря под мыш­кой у ле­дяной го­ры жи­вет прек­расная Ур­ма­гохон, дочь мо­гущес­твен­но­го ца­ря Агу. Уз­нав об этом, свер­нул Ба­ян-Ха­ра жел­тый сви­ток су­деб и по­ложил на преж­нее мес­то.

Вы­шел Ба­ян-Ха­ра на рез­ное крыль­цо, клик­нул сво­его во­роно­го ко­ня, пас­ше­гося на се­вер­ных от­ро­гах Ал­тая, ус­лы­хал конь при­зыв­ный ок­лик, уз­нал го­лос сво­его хо­зя­ина и мол­вит:

— На по­мощь или на по­теху по­надо­бил­ся я хо­зя­ину? Враг ли прок­рался по-волчьи в его вла­дения, друг ли за­ехал по-со­сед­ски?

С эти­ми сло­вами пос­ка­кал конь до­мой. Рас­теклась по спи­не гри­ва в три об­хва­та, вы­тянул­ся конь на ска­ку, как сы­ромят­ный ре­мень, ко­пыта­ми зем­лю от­бра­сыва­ет, из кам­ней ис­кры вы­сека­ет, чут­ки­ми уша­ми пе­реби­рая, об­ла­ка стри­жет. Под­бе­жал к се­реб­ря­ной ко­новя­зи и за­ливис­то зар­жал. Взял тог­да Ба­ян-Ха­ра се­реб­ря­ную сбрую в изук­ра­шен­ных плас­тинках и взнуз­дал сво­его во­роно­го се­реб­ря­ной уз­дечкой. Вслед за этим наб­ро­сил шер­стя­ной пот­ник, чтоб ко­ню не жес­тко бы­ло под узор­ча­тым сед­лом, за­тянул его три­над­цатью под­пру­гами, ук­ре­пил двад­цатью тре­мя под­пру­гами. Це­лый день во­дил хо­зя­ин сво­его ска­куна по реч­но­му ль­ду, что­бы ко­пыта зат­верде­ли и пок­ры­лись се­реб­ром, а по­том на го­рячем пес­ке за­калил ко­пыта и го­ворит:

— Вот те­перь ты нас­то­ящий ху­лэг!

Во­шел Ба­ян-Ха­ра во дво­рец, сел за се­реб­ря­ный стол с сыт­ной едой, пе­ресел за зо­лотой стол с вкус­ны­ми яс­тва­ми, и кле­вал он по-птичьи, и гло­тал он по-волчьи, а по­том встал из-за сто­ла и, по­вер­ты­ва­ясь пе­ред зер­ка­лом ве­личи­ною с две­ри, на­чал об­ла­чать­ся в по­ход­ные одеж­ды. На мед­но-крас­ное те­ло на­дева­ет шел­ко­вую ру­баху, по­верх нее на­дева­ет шел­ко­вый ха­лат, бе­зоши­боч­но зас­те­гивая сто во­семь пу­говиц. По­том на­киды­ва­ет ши­тую зо­лотом шу­бу, бе­зоши­боч­но зас­те­гивая дру­гие сто во­семь пу­говиц. На­конец на­дева­ет чер­ный, как уголь, пан­цирь, не про­мока­ющий и в се­миде­сятид­невное не­настье, не про­бива­емый семь­юде­сятью стре­лами. Опо­ясы­ва­ет­ся по­ясом, на ко­тором рас­свет­ным лу­чом бле­щет обо­юдо­ос­трый меч. За­киды­ва­ет за пле­чо бо­гатыр­ский лук, сде­лан­ный из ро­гов трех­сот изюб­ров. Поп­равля­ет стре­лы в кол­ча­не, мо­лодец­ки на за­тылок сдви­га­ет свою боб­ро­вую шап­ку.

— Вот те­перь я нас­то­ящий во­ин! — го­ворит.

К се­реб­ря­ной ко­новя­зи по­дой­дя, от­вя­зал Ба­ян-Ха­ра шел­ко­вый по­вод, вско­чил на ко­ня, прив­стал на зла­то-се­реб­ря­ных стре­менах и взмах­нул сво­им кну­том. Толь­ко об­лачко пы­ли взмет­ну­лось на том мес­те, где сто­ял ху­лэг, толь­ко эхо рас­ка­тилось по рас­падкам и ущель­ям от то­пота че­тырех ко­пыт да за тре­мя пе­рева­лами мель­кну­ла крас­ная кис­точка на боб­ро­вом ма­лахае.

За­рысил всад­ник че­рез де­сять па­дей, ни ра­зу не сво­рачи­вая; за­рысил че­рез двад­цать па­дей, не объ­ез­жая ни од­ной из прег­рад. Ес­ли на не­бе день — ры­сил до но­чи; ес­ли ночь — пря­миком в рас­свет въ­ез­жал на вер­ном ху­лэге. В жар­кие дни без питья об­хо­дил­ся, в тем­ные но­чи — без слад­ко­го сна. По стре­кота­нию со­роки уз­на­вал се­реди­ну зи­мы, свой ма­лахай нах­ло­бучи­вая пог­лубже; по пе­нию со­ловья уга­дывал раз­гар ле­та, ма­лахай сдви­гая на за­тылок. И та­кой вихрь под­ни­мал­ся за стре­митель­ным всад­ни­ком, что трид­ца­ти ца­рям бы­ло слыш­но его приб­ли­жение, двад­ца­ти трем ба­торам был ви­ден столб кру­тящей­ся пы­ли.

Вы­нес его ху­лэг на вер­ши­ну вы­сокой го­ры. Со­шел всад­ник на зем­лю, снял сед­ло и пот­ник, раз­нуздал ко­ня и от­пустил его пас­тись. Тут же на­тянул ту­гой лук, сва­лил од­ной стре­лой изюб­ра да оле­ниху, на­низал их на вер­тел и ос­та­вил об­жа­ривать­ся над кос­тром, а сам, ра­зос­тлав пот­ник и под­ло­жив под го­лову сед­ло, улег­ся спать.

Про­будив­шись на ран­ней зорь­ке, умыл­ся Ба­ян-Ха­ра род­ни­ковой во­дой, пе­реку­сил за­жарив­шимся изюб­ром, на­сытил­ся за­пек­шей­ся оле­нихой, че­рез пле­чо боль­шие кос­ти вы­киды­вая, че­рез нос ма­лые кос­точки вы­фыр­ки­вая. А по­том дос­тал труб­ку ве­личи­ной с лай­ку да ки­сет та­бака раз­ме­ром с ру­кав и за­курил в охот­ку. Меж­ду дву­мя за­тяж­ка­ми гля­нул вдаль и за­метил блес­тя­щий дво­рец ца­ря Агу, под­данные ко­торо­го вид­не­ют­ся ок­рест как тра­ва в лож­би­не, как де­ревья в ле­су. Воль­ный скот ца­ря Агу под­хо­дит та­буна­ми к во­допою. Пе­ред­ние пь­ют чис­тую во­ду, а пос­ледние пе­сок да ти­ну об­ли­зыва­ют.

Уви­дев не­ис­числи­мые та­буны, раз­волно­вал­ся Ба­ян-Ха­ра, зас­ту­чало его сер­дце так, что прог­ну­лись уп­ру­гие реб­ра. И за­думал­ся он: не мо­жет ми­новать ту­ман вер­ши­ны вы­сокой го­ры: про­делав та­кой дол­гий путь, на­до дой­ти до кон­ца. И по­ка ду­мал он свою ду­му, под­ска­зало ему сер­дце, став­шее твер­же кам­ня:

— Волк да со­бака над­ку­шен­ное не бро­сят, муж­чи­на на пол­до­роге не ос­та­новит­ся.

Дос­тал он из кол­ча­на стре­лу, прос­тре­лива­ющую на­вылет лю­бую дверь; вы­дер­нул из на­лучья лук, сде­лан­ный из ро­гов трех­сот изюб­ров, на­ложил стре­лу на те­тиву и про­гово­рил зак­ли­нание:

— Ес­ли мне суж­де­но уме­реть, то ле­ти без це­ли и про­пади без вес­ти; а ес­ли дос­то­ин я луч­шей до­ли, то вон­зись в юго-за­пад­ный угол двор­ца ца­ря Агу!

С эти­ми сло­вами Ба­ян-Ха­ра пус­тил стре­лу. Прос­висте­ла стре­ла, про­пела в по­лете и вон­зи­лась в юго-за­пад­ный угол цар­ско­го двор­ца. По­шат­нулся дво­рец, нак­ре­нил­ся на се­веро-вос­ток. Вы­бежал на крыль­цо царь Агу, уви­дал та­кое и при­казал слу­гам вы­дер­нуть не­ведо­мую стре­лу. Ки­нулись слу­ги ис­полнять при­каза­ние, да не тут-то бы­ло! — ни ру­ками, ни зу­бами вы­дер­нуть не мо­гут.

Вско­чил Ба­ян-Ха­ра на во­роно­го ху­лэга, спус­тился под го­ру и го­ворит под­данным ца­ря Агу:

— Сколь­ко на­роду на­вали­лось на стре­лу, вы­пущен­ную од­ним че­лове­ком, а спра­вить­ся не мо­гут! Эх вы, во­яки!

По­дошел он к юго-за­пад­но­му уг­лу, вы­дер­нул свою стре­лу и вот­кнул в се­реб­ря­ный кол­чан. Во­роно­го ху­лэга при­вязал к се­реб­ря­ной ко­новя­зи, а сам во­шел во дво­рец. Уви­дав ца­ря Агу, поз­до­ровал­ся с ним, как по­доба­ет ца­рю, поп­ри­ветс­тво­вал его, как рав­ный рав­но­го. На­чал царь Агу гос­тя пот­че­вать да расс­пра­шивать:

— С ко­торой сто­роны, из ка­кой зем­ли, ку­да едешь и как те­бя звать-ве­личать?

От­ве­ча­ет царь Ба­ян-Ха­ра:

— При­был я с се­вера, из сво­их вла­дений, что рас­ки­нулись у по­дош­вы трех гор Мон­го­то-ула, на бе­регу трех мо­рей Ман­зан и зо­вут ме­ня Ба­ян-Ха­ра. Еду я тро­пою зя­тя, а язык мой — за сва­та.

— Креп­ко ду­мано, вер­но ска­зано, — го­ворит царь Агу. — Ни сло­ва дур­но­го не мо­гу ска­зать о вас, до­рогой гость, и го­тов по­род­нить­ся с ва­ми.

При­казал царь Агу уда­рить в зо­лотой ба­рабан, соб­рать всех под­данных, жи­вущих на се­вер­ной сто­роне вла­дений; уда­рить в се­реб­ря­ный ба­рабан, соб­рать всех под­данных юж­ной сто­роны.

Выс­та­вил бо­гатый царь Агу пе­ред соб­равши­мися гос­тя­ми го­ру мя­са да озе­ро ви­на. Де­сять су­ток справ­ля­ли свадь­бу, де­вять су­ток пи­рова­ли, на де­сятые еле-еле по до­мам ра­зош­лись.

По­гос­тил царь Ба­ян-Ха­ра у сво­его тес­тя ме­сяц, по­жил дру­гой, на тре­тий го­ворит:

— Лыт­ке изюб­ра в кот­ле тес­но, а че­лове­ку на чуж­би­не тош­но. Име­ющий ро­дину на бе­регу трех мо­рей дол­жен дер­жать­ся сво­его бе­рега.

— Креп­ко ду­мано, вер­но ска­зано, — сог­ла­сил­ся царь Агу.

Дал он сво­ей до­чери в при­даное по­лови­ну сво­их под­данных, по­лови­ну та­бунов да зо­лота с се­реб­ром. Зап­ряг в се­реб­ря­ную ко­ляс­ку трех бе­лых ино­ход­цев. Се­ла в ко­ляс­ку ца­рев­на Ур­ма-го­хон, а Ба­ян-Ха­ра на сво­ем во­роном ху­лэге ря­дом по­ехал.

На се­реди­не пу­ти го­ворит Ба­ян-Ха­ра сво­ей же­не:

— Я на­лег­ке впе­реди пос­ка­чу, при­веду в по­рядок дом и двор, а ты по­ез­жай по ос­тавлен­ным мной мет­кам. Но­чуй­те там, где уви­дите на­чер­танный на зем­ле круг.

По­ехал царь Ба­ян-Ха­ра впе­ред. Едет по до­роге и ви­дит: клу­бяща­яся крас­ная пыль стол­бом к не­бу под­ни­ма­ет­ся, по ши­рокой до­лине рас­сти­ла­ет­ся, ска­чет навс­тре­чу всад­ник на ры­жем ко­не, спи­на ко­торо­го разъ­яз­вле­на, от­то­го что бь­ет его хо­зя­ин спе­реди и сза­ди со­рока­пудо­вой бу­лавой. Уз­нал царь Ба­ян-Ха­ра в гроз­ном всад­ни­ке се­миде­сяти­пяти­голо­вого Дар­да-ша­ра-ман­гатхая, ус­лы­хал его крик:

— Эй ты, пад­кий на чу­жое, не до­воль­ству­ющий­ся сво­им, за­чем взял мою не­вес­ту? Она с пе­ленок прос­ва­тана, с ко­лыбе­ли пред­назна­чена мне в су­женые. Си­лою боль­шо­го паль­ца бу­дем тя­гать­ся, стре­ляя из лу­ков, или си­лою плеч ме­рить­ся?

— Хо­чу уз­нать си­лу тво­его боль­шо­го паль­ца, — го­ворит Ба­ян-Ха­ра.

Разъ­еха­лись они по вер­ши­нам двух гор, и вы­пало Дар­да-ша­ра-ман­гатхаю стре­лять пер­во­му. Взял он свою чу­гун­ную стре­лу, при­ложил уш­ком к те­тиве и про­шеп­тал зак­ли­нание:

— Ес­ли мне суж­де­но уме­реть, то ле­ти без це­ли и про­пади без вес­ти; а ес­ли дос­то­ин я луч­шей до­ли, то про­бей нас­квозь ши­рокую грудь суп­ро­тив­ни­ка, сде­лай ра­ну ве­личи­ной с дверь, что­бы че­рез нее вид­но бы­ло как днем. Выр­ви вражье сер­дце, уне­си за три хол­ма и брось под но­ги пес­трой со­роке!

С эти­ми сло­вами выс­тре­лил Дар­да-ша­ра-ман­гатхай. По­лете­ла, за­гуде­ла стре­ла. Что­бы не по­пор­ти­ла она бо­гатыр­ской одеж­ды, рас­стег­нул пу­гови­цы царь Ба­ян-Ха­ра и под­ста­вил рас­пахну­тую грудь. Про­пела, прос­висте­ла чер­ная стре­ла и про­шила бо­гатыр­скую грудь так, что сквозь ра­ну сол­нечный свет хлы­нул. По­шат­нулся царь Ба­ян-Ха­ра, но удер­жался на но­гах. Зат­кнул он ра­ну спе­реди кам­нем ве­личи­ной с же­ребен­ка, а сза­ди — кам­нем ве­личи­ной с ба­рана. Заг­ла­дил края ра­ны боль­шим паль­цем, и по­лег­ча­ло ему, заг­ла­дил ука­затель­ным — сов­сем выз­до­ровел.

— Не ду­май, — го­ворит он ман­гатхаю, — что у нас­то­яще­го муж­чи­ны не­дос­та­нет та­инс­твен­ных сил на ис­це­ление от та­ких ран. Те­перь мой че­ред!

Дос­тал царь Ба­ян-Ха­ра стре­лу из се­реб­ря­ного кол­ча­на и жел­тый лук, сде­лан­ный из ро­гов трех­сот изюб­ров, на­тянул те­тиву и мол­вит:

— Ес­ли на­писа­но мне на ро­ду уме­реть, то ле­ти, стре­ла, без це­ли и про­пади без вес­ти; ес­ли дру­гая до­ля мне суж­де­на — от­се­ки сред­нюю го­лову Дар­да-ша­ра-ман­гатхая.

Не ус­пе­ла те­тива проз­ве­неть, а сред­няя го­лова ман­гатхая уже ско­шен­ная ле­жит. Опом­нился ман­гатхай, схва­тил от­се­чен­ную го­лову, пос­та­вил на преж­нее мес­то, заг­ла­дил края ра­ны боль­шим паль­цем, и по­лег­ча­ло ему, заг­ла­дил сред­ним — и по­весе­лел.

— Не. ду­май, — го­ворит, — и ты, что у ме­ня не­дос­та­нет кол­дов­ских сил для рас­пра­вы над то­бой!

От­ки­нули они свои лу­ки в сто­роны, спус­ти­лись с гор и сош­лись пос­ре­ди до­лины, что­бы по­мерить­ся си­лою сво­их кру­тых плеч.

Де­вять су­ток они тол­ка­лись, три ме­сяца при­под­ни­мали да ки­дали друг дру­га, как тю­ки на вер­блюжью спи­ну, де­вять ме­сяцев они бо­ролись. Под сто­пою бо­гатыр­ской рас­сы­пались кам­ни в пыль и прах, ве­ковые де­ревья при­гиба­лись, как тра­ва.

На мес­те по­един­ка взвил­ся от зем­ли до не­ба яр­ко-крас­ный столб пы­ли. Зап­лу­тали в ту­мане и пы­ли пти­цы, ли­шен­ные гнезд. Зве­ри по­теря­ли сво­их де­тены­шей, лю­ди сби­лись с пу­ти, не на­ходя сво­их жи­лищ.

На тре­тий год по­един­ка час­то-час­то за­билось се­рое сер­дце ман­гатхая, по­тем­не­ло у не­го в гла­зах и под­ко­сились но­ги. На­чал Ба­ян-Ха­ра сво­его суп­ро­тив­ни­ка, как вой­лок, по зем­ле ка­тать-рас­ка­тывать, а по­том при­под­нял и пе­реки­нул че­рез пра­вое пле­чо. Так уда­рил­ся оземь Дар­да-ша­ра-ман­гатхай, что на за­паде тай­ги вздрог­нул и рух­нул сто­лет­ний кедр. Пе­реки­нул Ба­ян-Ха­ра сво­его вра­га че­рез ле­вое пле­чо, да так, что за­вере­щал он, как пой­ман­ный зай­чиш­ка; зак­ри­чал, как ин­за­гаш­ка. Нас­ту­пил Ба­ян-Ха­ра на ши­рокую грудь ман­гатхая и от­ру­бил ему сред­нюю го­лову. А по­том по­надер­гал в тай­ге де­ревь­ев, сло­жил ог­ромный кос­тер и сжег по­ганые ос­танки се­миде­сяти­пяти­голо­вого Дар­да-ша­ра-ман­гатхая, пе­пел же его оси­новой ло­патой раз­ве­ял на се­вер­ном вет­ру.

— На­конец-то я по­бедил не­побе­димо­го, одо­лел не­одо­лимо­го! — мол­вил Ба­ян-Ха­ра.

Сел он на ко­ня и от­пра­вил­ся даль­ше. Едет и ду­ма­ет: «По­шеве­лил я оси­ное гнез­до — пос­то­ян­ную вой­ну за­те­ял; дот­ро­нул­ся не­наро­ком до оби­тали­ща ко­маров — всех неп­ри­яте­лей за­дел ра­зом. С этой по­ры с вер­ши­ны вы­сокой го­ры не сой­дет ту­ман, го­ловы мо­ей не ми­ну­ет вой­на!» — тя­жело вздох­нул Ба­ян-Ха­ра.

Под­нявшись на вы­сокую го­ру, слез он с ко­ня, за­курил труб­ку и стал вгля­дывать­ся в даль. Ви­дит: сто­ят на дру­гом скло­не три мед­ных двор­ца, си­яя див­ным све­том в ве­чер­них лу­чах.

Подъ­ехал Ба­ян-Ха­ра к пер­во­му двор­цу, слез с ко­ня и пе­рес­ту­пил мед­ный по­рог. Ос­мотрел­ся стран­ник и уви­дел воз­ле оча­га чер­ную ста­руху Эмэ-ха­ра-ман­гатхай­ку. Мнет она изюб­ро­вую ко­жу, ис­ко­са пог­ля­дывая на гос­тя. Ко­люч взгляд у страш­ной ста­рухи! Вер­хние ве­ки ее уз­ких глаз сви­са­ют на нос, а ниж­ние ве­ки — на дряб­лые ще­ки; вер­хняя гу­ба па­да­ет на ее вер­блюжью че­люсть, а ниж­няя — на гру­ди, гру­ди — на брю­хо, а брю­хо — на ко­лени. Что­бы луч­ше раз­гля­деть гос­тя, при­под­ня­ла Эмэ-ха­ра вер­хние ве­ки, под­перла по­леном и го­ворит:

— Ты не ра­дуй­ся, что по­бедил мо­его сы­на. Не прой­дет и но­чи, как я вы­вер­ну те­бя на­из­нанку, пор­ву нить тво­ей жиз­ни.

С эти­ми сло­вами за­мах­ну­лась Эмэ-ха­ра сво­ей пу­довой ко­жемял­кой и ки­нулась на гос­тя. Не ус­пел он пе­решаг­нуть че­рез по­рог, не ус­пел выс­ко­чить на ули­цу. Дог­на­ла его чер­ная ста­руха, уда­рила ко­жемял­кой по го­лове и рас­секла до са­мых пят на две по­лови­ны. Ле­вую прев­ра­тила в яс­тре­ба, а пра­вую — в со­кола и зас­та­вила птиц кру­жить­ся над двор­цо­выми во­рота­ми. Но не ус­по­ко­илась Эмэ-ха­ра, уда­рила ко­жемял­кой и во­роно­го ко­ня, рас­секла его над­вое, как и хо­зя­ина. Из каж­дой по­лови­ны сде­лала по со­баке и по­сади­ла их на це­пи у двор­цо­вых во­рот.

От­ряхну­ла чер­ная ста­руха свои ру­ки и го­ворит:

— Эх ты, без­ро­гий бы­чок, без­зу­бый вол­чо­нок! Вот как на­до по­беж­дать не­побе­димых, одо­левать не­одо­лимых!

А тем вре­менем мо­лодая цар­ская же­на Ур­ма-го­хон еха­ла со сво­ими под­данны­ми, еха­ла, на­ходя путь по ос­тавлен­ным мет­кам, и, на­конец, доб­ра­лась до двор­ца сво­его му­жа. Очень она уди­вилась, не зас­тав ца­ря Ба­ян-Ха­ра до­ма. Рас­се­лила она сво­их под­данных, пус­ти­ла пас­тись скот на воль­ные пас­тби­ща Ал­тая, на скло­ны Хэ­хэя и ста­ла жить ожи­дань­ем и на­деж­дой. Че­рез не­кото­рое вре­мя ро­дил­ся у нее сын: зо­лотой вы­ше по­яса, ни­же по­яса се­реб­ря­ный.

При­каза­ла ца­рица уда­рить в зо­лотой ба­рабан, соб­рать под­данных се­вер­ной сто­роны; при­каза­ла уда­рить в се­реб­ря­ный — соб­рать под­данных с юга.

На­вари­ли слу­ги мя­са с го­ру, при­гото­вили ви­на с озе­ро, и на­чал­ся боль­шой пир. Во­семь дней гу­ляли, во­семь дней ве­сели­лись, на­конец ца­рица Ур­ма-го­хон пос­та­вила на от­дель­ный стол са­мые луч­шие яс­тва да на­пит­ки и го­ворит:

— Кто даст но­ворож­денно­му дос­той­ное имя, тот удос­то­ит­ся этих да­ров из мо­их цар­ских рук.

Смол­кло об­щее ве­селье, за­дума­лись гос­ти, но ник­то не от­ва­жил­ся дать имя цар­ско­му сы­ну. И тог­да выс­ту­пил впе­ред су­хонь­кий ста­ричок с то­нень­кой-пре­тонень­кой бо­родою до са­мой зем­ли, в ды­рявой, как ре­шето, шля­пе и в баш­ма­ках без по­дошв. По­дошел он к сто­лу и спра­шива­ет:

— Вся­кий ли, кто даст имя ре­бен­ку, бу­дет удос­то­ен цар­ской ми­лос­ти?

— Вся­кий! — твер­до от­ве­тила ца­рица Ур­ма-го­хон. Тог­да су­хонь­кий ста­ричок усел­ся за стол, съ­ел все яс­тва, вы­пил все ви­но, отер усы да бо­роду и го­ворит:

— Сы­на ца­ря Ба­ян-Ха­ра в род­ных и чу­жих кра­ях бу­дут звать Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн.

«Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн, Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн…» — ста­ли пов­то­рять гос­ти на все го­лоса и не за­мети­ли, как ис­чез су­хонь­кий ста­ричок с то­нень­кой-пре­тонень­кой бо­родою. И пош­ло тут ве­селье пу­ще преж­не­го. Толь­ко на де­сятый день ра­зош­лись да разъ­еха­лись гос­ти по сво­им до­мам.

Трех дней не прош­ло, а но­ворож­денный по име­ни Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн не мо­жет умес­тить­ся на шку­ре го­дова­лого ба­рана, не мо­жет уто­лить го­лод мо­локом од­ной ко­ровы, а еще че­рез три дня тес­на ему ста­ла шку­ра двух­го­дова­лого ба­рана и ма­ло ему мо­лока двух ко­ров. Рас­тет ре­бенок не по дням, а по ча­сам.

Че­рез ме­сяц вы­шел он на ули­цу. Кач­ну­ло его вле­во се­вер­ным вет­ром, кач­ну­ло его впра­во юж­ным вет­ром, но ус­то­ял Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн на но­гах, по­дошел к куч­ке сверс­тни­ков и поп­ро­бовал с ни­ми по­иг­рать. Од­но­го не­наро­ком за­дел, дру­гого за­шиб. Тог­да на­кину­лись сверс­тни­ки на Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэ­на всем гур­том и по­коло­тили его, при­гова­ривая:

— Бе­зот­цовщи­на, бе­зот­цовщи­на!

Зап­ла­кал Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн, при­шел до­мой и спра­шива­ет у ма­тери:

— Ска­жи, кто мой отец и где он?

— Нет у те­бя от­ца и не бы­ло, — от­ве­ча­ет мать.

Сно­ва по­шел Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн на ули­цу. Не век же во двор­це си­деть да в окош­ко гля­деть. А сверс­тни­ки не уни­ма­ют­ся.

— Бе­зот­цовщи­на, — кри­чат, — бе­зот­цовщи­на!

Сно­ва в сле­зах воз­вра­тил­ся Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн к ма­тери и спра­шива­ет:

— Ма­туш­ка, ска­жи, кто мой отец и где он?

Ви­дит Ур­ма-го­хон: при­шел срок уз­нать сы­ну прав­ду — и го­ворит:

— Твой род­ной отец Ба­ян-Ха­ра по­беж­ден злой ста­рухой Эмэ-ха­ра-ман­гатхай­кой. Раз­ру­била она тво­его от­ца над­вое, ле­вую по­лови­ну прев­ра­тив в яс­тре­ба, а пра­вую — в со­кола. Те­перь эти пти­цы кру­жат над во­рота­ми мед­но­го двор­ца, сте­регут в не­го вход. Раз­ру­била злая ста­руха и во­роно­го ко­ня, сде­лав из не­го двух цеп­ных со­бак. Но те­бе еще ра­но, сы­нок, ду­мать о мес­ти. Те­ло твое еще не на­лилось си­лой, хря­щи не ста­ли кос­тя­ми.

— Пой­ду про­сить у сво­его соз­да­теля та­кого ху­лэга, ка­кого я дос­то­ин; та­кие дос­пе­хи, ка­кие я смо­гу удер­жать; та­кое платье, ко­торое бу­дет мне под стать, — го­ворит Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн.

От­пра­вил­ся он пеш­ком к трем го­рам Мон­го­то-ула, под­нялся на са­мую вер­ши­ну и воз­звал к не­бесам:

О тво­рец, ме­ня соз­давший,

О соз­да­тель — сот­во­рив­ший,

За­пад­ные тэн­гэ­ри,

Пять­де­сят пять тэн­гэ­ри,

Сам Хан-Тюр­мас-тэн­гэ­ри,

Ты­сяча бур­ха­нов бе­лых

Ба­буш­ка Ман­зан Гор­мо,

По­дари­те мне ху­лэга,

Бо­гатыр­ские дос­пе­хи

И не­бес­ные одеж­ды

По­дари­те мне, про­шу!

За­гуде­ло от гул­ко­го эха оби­та­емое не­бо, сод­рогну­лась оби­та­емая зем­ля. Ус­лы­хали бо­гатыр­ский го­лос пять­де­сят пять тэн­гэ­ри, ус­тро­или ма­лый суг­лан на Лу­не; приз­ва­ли ты­сячи бе­лых бур­ха­нов, ус­тро­или боль­шой суг­лан на Пле­ядах. От­кры­ли они свя­щен­ное жел­тое пи­сание и уз­на­ли о том, что не гром гре­мит, а соз­данный ими Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн про­сит у твор­цов сво­их ко­ня, дос­пе­хи и одеж­ду.

Не меш­кая дол­го, при­гото­вили твор­цы доб­ротное платье, гроз­ное ору­жие и креп­кий щит, а глав­ное — зо­лотис­то-со­лово­го ху­лэга под се­реб­ря­ным сед­лом. Уло­жили в то­рока одеж­ду с дос­пе­хами и пус­ти­ли ко­ня на зем­лю со сло­вами:

— Ес­ли ты нас­то­ящий муж­чи­на, то су­ме­ешь пой­мать это­го ху­лэга и бу­дешь на нем ез­дить. Ес­ли нет, то хо­ди пеш­ком!

За­видев ху­лэга, обер­нулся Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн при­дорож­ным кам­нем и за­та­ил­ся у обо­чины. А как стал ху­лэг ми­мо про­ходить — схва­тил мэр­гэн во­лоча­щий­ся по­вод, пой­мал зо­лотис­то-со­лово­го, раз­вя­зал то­рока и об­ла­чил­ся в бо­гатые одеж­ды. Ос­мотрев се­бя, го­ворит мэр­гэн:

— Вой­лок и тот вы­тяги­ва­ет­ся, а нас­то­ящий муж­чи­на креп­нет. Одеж­да, ве­лико­ватая ле­том, зи­мой ста­нет впо­ру.

Ос­мотрел мэр­гэн бо­гатыр­ские дос­пе­хи, взял в ру­ки бу­хар­ский лук и го­ворит:

— Вой­лок и тот вы­тяги­ва­ет­ся. К зи­ме этот лук ста­нет еще ту­же.

Вста­вил Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн но­гу в се­реб­ря­ное стре­мя и сел вер­хом на зо­лотис­то-со­лово­го ху­лэга. Мет­нулся го­рячий конь в сто­рону, встал на ды­бы, но удер­жался в сед­ле лов­кий ез­док. Тог­да взвил­ся конь в под­не­бесье, но и тут ез­док по­казал свою сно­ров­ку и не вы­пус­тил по­водья из рук. Ус­по­ко­ил­ся ху­лэг, пе­решел на ров­ную рысь.

— Так ли ты быстр, как и го­ряч? — спра­шива­ет его мэр­гэн.

— Мя­со трех­го­дова­лого ба­рана не ус­пе­ет сва­рить­ся, а я уже триж­ды обе­гу зем­лю. Мя­со че­тырех­го­дова­лого ба­рана не ус­пе­ет из­жа­рить­ся, а я уже обе­гу зем­лю че­тыреж­ды, — от­ве­ча­ет ху­лэг. — Твою же си­лу я ус­пел ощу­тить на се­бе, но пре­дела ей не знаю.

— В по­един­ке я не ус­туплю са­мому пле­чис­то­му из пле­чис­тых, а в стрель­бе из лу­ка по­мерюсь си­лою боль­шо­го паль­ца с лю­бым из по­един­щи­ков, — го­ворит мэр­гэн.

— Тог­да мы дол­жны быть вмес­те, — ре­шили оба.

Сел Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн на зо­лотис­то-со­лово­го ко­ня и вер­нулся до­мой к сво­ей ма­тери. Рас­седлал он ко­ня и пус­тил пас­тись на вы­гоны Ал­тая, на скло­ны Хэ­хэя, а сам стал жить-по­живать да сил на­бирать для даль­ней до­роги, для по­един­ка с ко­вар­ной и силь­ной Эмэ-ха­ра-ман­гатхай­кой.

Поп­ра­вил он по­ломан­ное, по­чинил ра­зор­ванное, вы­шел на ули­цу и при­зыв­но крик­нул в сто­рону Ал­тая.

Ус­лы­шал зо­лотис­то-со­ловый при­зыв­ный крик, эхом рас­ка­тив­ший­ся по гор­ным рас­падкам, и го­ворит:

— Это го­лос мо­его хо­зя­ина. Ближ­не­го ли вра­га он уви­дел или даль­не­го при­метил?

За­шеве­лил ху­лэг сво­ими уша­ми, боль­ши­ми, слов­но ши­рокие ру­кава, прис­лу­шива­ясь к зна­комо­му го­лосу. А по­том фыр­кнул так, что ту­ман сде­лал­ся; уда­рил пе­ред­ним ко­пытом так, что мол­ния в зем­лю уш­ла и гром рас­ка­тил­ся ок­рест. Заб­ро­сил ху­лэг свою гри­ву в три об­хва­та на спи­ну, а трех­са­жен­ный хвост — на крес­тец, прис­ка­кал до­мой, ос­та­новил­ся у се­реб­ря­ной ко­новя­зи и звон­ко зар­жал.

Вы­шел на крыль­цо Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн, на­кинул на ко­ня се­реб­ря­ный не­до­уз­док, се­реб­ря­ной уз­дой взнуз­дал. День во­дил его хо­зя­ин по озер­но­му ль­ду, чтоб ко­пыто ста­ло круг­лым, дру­гой день во­дил его по приб­режным кам­ням, чтоб ко­пыто зат­верде­ло. А по­том на­кинул на зо­лотис­то-со­лово­го пот­ник, осед­лал се­реб­ря­ным сед­лом, за­тянул его де­сятью под­пру­гами, двад­цатью под­пру­гами ук­ре­пил и со сло­вами: «Ху­лэг мой го­тов к даль­не­му пу­ти!» — вбе­жал во дво­рец.

Зах­ло­пота­ла мать его Ур­ма-го­хон. Пос­та­вила пе­ред сы­ном се­реб­ря­ный стол с сыт­ным уго­щени­ем, пос­та­вила зо­лотой стол с вкус­ны­ми яс­тва­ми. Как пти­ца, скле­вал Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн уго­щение; как волк, прог­ло­тил яс­тва.

Вый­дя из-за сто­ла, на­чал об­ла­чать­ся в по­ход­ные одеж­ды. На мед­но-крас­ное те­ло на­дева­ет шел­ко­вую ру­баху, по­верх нее на­дева­ет шел­ко­вый ха­лат, бе­зоши­боч­но зас­те­гивая сто во­семь пу­говиц. По­том на­киды­ва­ет ши­тую зо­лотом шу­бу, бе­зоши­боч­но зас­те­гивая дру­гие сто во­семь пу­говиц. На­конец на­дева­ет чер­ный, как уголь, пан­цирь, не про­мока­ющий и в се­миде­сятид­невное не­настье, не про­бива­емый семь­юде­сятью стре­лами. Опо­ясы­ва­ет­ся по­ясом, на ко­тором рас­свет­ным лу­чом бле­щет обо­юдо­ос­трый меч. За­киды­ва­ет за пле­чо бо­гатыр­ский лук, сде­лан­ный из ро­гов трех­сот изюб­ров. Поп­равля­ет стре­лы в кол­ча­не, мо­лодец­ки сдви­га­ет на за­тылок боб­ро­вую шап­ку.

— Вот те­перь я нас­то­ящий во­ин! — го­ворит.

По­дой­дя к се­реб­ря­ной ко­новя­зи, от­вя­зал Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн шел­ко­вый по­вод, вско­чил на ко­ня, прив­стал на зла­то-се­реб­ря­ных стре­менах и взмах­нул сво­им кну­том. Толь­ко об­лачко пы­ли взмет­ну­лось на том мес­те, где толь­ко что сто­ял ху­лэг, толь­ко эхо рас­ка­тилось по рас­падкам и ущель­ям от то­пота че­тырех ко­пыт, да за тре­мя пе­рева­лами мель­кну­ла крас­ная кис­точка на боб­ро­вом ма­лахае.

— Хо­рошо ро­дить­ся то­му мла­ден­цу, ко­торо­му суж­де­но стать та­ким мо­лод­цем, хо­рошо явить­ся на бе­лый свет то­му же­ребен­ку, ко­торо­му суж­де­но стать ху­лэгом, — толь­ко и ус­пе­ла по­думать Ур­ма-го­хон.

А Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн все ры­сил да ры­сил в сто­рону вла­дений Эмэ-ха­ра-ман­гатхай­ки. В жар­кие дни без питья об­хо­дил­ся, в тем­ные но­чи — без слад­ко­го сна. По стре­кота­нию со­роки уз­на­вал се­реди­ну зи­мы, свой ма­лахай нах­ло­бучи­вая пог­лубже; по пе­нию со­ловья уга­дывал раз­гар ле­та, ма­лахай сдви­гая на за­тылок. Одо­лев по­лови­ну пу­ти, слез мэр­гэн с зо­лотис­то-со­лово­го ко­ня, об­ра­тил его в се­реб­ря­ную мо­нету и по­ложил в кар­ман, а сам обер­нулся зо­лотис­той осой и по­летел к трем мед­ным двор­цам Эмэ-ха­ра-ман­гатхай­ки.

Пок­ру­жив над мед­ны­ми кры­шами, на­шел он глу­бокую щель, за­бил­ся в нее и стал наб­лю­дать за ман­гатхай­кой, вы­веды­вая ее кол­дов­ские тай­ны.

Од­нажды вош­ла во дво­рец де­вица-кра­сави­ца. Ста­ла она пес­ни петь, ста­ла зап­ле­тать во­семь­де­сят во­семь сво­их смо­ляных ко­сичек. Вле­тел за нею Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн, при­нял свой преж­ний вид и спра­шива­ет у де­вицы:

— От­ку­да ты взя­лась и как те­бя зо­вут?

— Я дочь трех лам Сор­жи, жи­вущих на вер­ши­не го­ры Мон­го­то-ула, — от­ве­ча­ет де­вица-кра­сави­ца. — Зо­вут ме­ня На­рин-За­ла-аба­хай. Я дол­жна бы­ла, спрыг­нув с вы­сокой ска­лы, по­пасть в рот злой ман­гатхай­ке, но про­лете­ла ми­мо и по­пала в этот дво­рец. А ты чей бу­дешь?

— Я сын ца­ря Ба­ян-Ха­ра по име­ни Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн, при­ехал сра­зить­ся с хо­зяй­кой этих мед­ных двор­цов и ос­во­бодить сво­его бед­но­го ро­дите­ля, — го­ворит мэр­гэн.

— Так ты и есть тот са­мый Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн, за ко­торо­го мне суж­де­но вый­ти за­муж! — об­ра­дова­лась де­вица-кра­сави­ца. — Так на­гада­ли мои от­цы, а они ни­ког­да не оши­ба­ют­ся. Но как же ты по­бедишь Эмэ-ха­ра-ман­гатхай­ку, ес­ли она не­одо­лима?

Ни­чего не от­ве­тил мэр­гэн. Взбе­жал он на крыль­цо то­го двор­ца, в ко­тором оби­тала ман­гатхай­ка, от­крыл две­ри и пе­рес­ту­пил мед­ный по­рог. Ос­мотрел­ся мэр­гэн и уви­дел в ле­вом уг­лу Эмэ-ха­ра-ман­гатхай­ку. Мнет она изюб­ро­вую ко­жу, ис­ко­са пог­ля­дывая на во­шед­ше­го. Вер­хние ве­ки ее уз­ких глаз сви­са­ют на нос, а ниж­ние ве­ки — на дряб­лые ще­ки; вер­хняя гу­ба па­да­ет на вер­блюжью че­люсть, а ниж­няя — на гру­ди, гру­ди — на брю­хо, брю­хо — на ко­лени. Что­бы луч­ше раз­гля­деть во­шед­ше­го, при­под­ня­ла Эмэ-ха­ра вер­хние ве­ки, под­перла по­леном и го­ворит:

— Не ина­че как име­ющий от­ца за от­цом по­жало­вал. Не по­думал ты о том, что твои сус­та­вы скреп­ле­ны во­лос­ка­ми жи­лок. Пор­ву я их — и пор­вется нить тво­ей жиз­ни.

С эти­ми сло­вами за­мах­ну­лась Эмэ-ха­ра сво­ей пу­довой ко­жемял­кой и ки­нулась на мэр­гэ­на. Да не тут-то бы­ло! Схва­тил Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн ман­гатхай­ку за обе ко­сы, и пош­ла тут та­кая борь­ба, что за­вали­ли по­един­щи­ки се­веро-за­пад­ный угол двор­ца. Вы­кати­лись они на ули­цу. Трое су­ток при­поми­нали друг дру­гу прош­лые оби­ды, де­вять су­ток бо­ролись во дво­ре, три ме­сяца во­ева­ли, три го­да би­лись смер­тным бо­ем, — не смог­ли одо­леть друг дру­га. Там, где упи­рались мощ­ной сто­пою, крас­ные го­ры вы­рос­ли; там, где сколь­зи­ли по зем­ле, взме­тая кам­ни в под­не­бесье, — се­рые го­ры вы­рос­ли.

На мес­те по­един­ка взвил­ся от зем­ли до не­ба яр­ко-крас­ный столб пы­ли. Зап­лу­тали в ту­мане и пы­ли пти­цы, ли­шен­ные гнезд. Зве­ри по­теря­ли сво­их де­тены­шей, лю­ди сби­лись с пу­ти, не на­ходя сво­их жи­лищ.

Уви­дала Эмэ-ха­ра де­вицу На­рин-За­ла-аба­хай и го­ворит ей:

— Ты бы­ла су­женой мо­его сы­на-ман­гатхая, те­бе и ре­шать наш спор: ко­му хо­чешь доб­ра, то­му по­дай бе­лого про­са; ко­му хо­чешь зло сот­во­рить — по­дай чер­но­го.

По­дала де­вица На­рин-За­ла-аба­хай горсть бе­лого про­са Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэ­ну. Стал он силь­нее преж­не­го. Бро­сила де­вица горсть чер­но­го про­са злой ман­гатхай­ке. По­кину­ли ста­рую пос­ледние си­лы. Одо­лел Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн ман­гатхай­ку Эмэ-ха­ра, рас­по­рол ее ут­ро­бу, и вы­лете­ло от­ту­да ве­ликое мно­жес­тво птиц, выш­ло без чис­ла, без сче­ту зве­рей, вы­еха­ло на те­легах три улу­са лю­дей. Пти­цы взмы­ли в под­не­бесье, зве­ри ки­нулись в дре­мучие ле­са, а лю­ди ста­ли расс­пра­шивать друг дру­га, ста­ли зем­ля­ков да род­ню ис­кать, ста­ли Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэ­на бла­года­рить, же­лая ему доб­ра и слав­ных по­бед над нед­ру­гами от­ны­не и до скон­ча­ния ве­ка.

Взял Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн по ку­соч­ку бе­рес­ты из де­вяти ок­рес­тных ле­сов, взял клю­чевой во­ды из де­вяти та­еж­ных ис­точни­ков. А по­том пой­мал яс­тре­ба и со­кола, ко­торые кру­жили над во­рота­ми, оку­рил их свя­щен­ным бе­рес­тя­ным дым­ком, омыл клю­чевой во­дой. За­били крыль­ями яс­треб и со­кол, сли­лись во­еди­но, — и при­нял царь Ба­ян-Ха­ра свой преж­ний вид. Приз­нал он сво­его сы­на и го­ворит:

— Ты по­бедил не­побе­димо­го, одо­лел не­одо­лимо­го вра­га. Честь те­бе и хва­ла!

Прев­ра­тили они двух сто­роже­вых псов в во­роно­го ко­ня. Сло­жили ог­ромный кос­тер и сож­гли по­ганые ос­танки Эмэ­хара-ман­гатхай­ки, а пе­пел ее бе­резо­вой ло­патой по се­вер­но­му вет­ру раз­ве­яли, оси­новой ло­патой по юж­но­му вет­ру раз­ме­ли.

Же­нил­ся Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн на де­вице На­рин-За­ла-аба­хай. Взя­ли они весь скот и все доб­ро уби­той ман­гатхай­ки, не ос­тавляя об­рывка рем­ня и об­ломка но­жа, да и от­пра­вились до­мой.

Едут и мест род­ных уз­нать не мо­гут: лю­ди в по­лон уг­на­ны вмес­те со ско­том, ку­да ни глянь — за­пус­те­ние ца­рит, толь­ко чер­ный во­рон в не­бе иг­ра­ет да жел­тая ли­сица в сте­пи тяв­ка­ет, а двор­цо­вый двор чер­ным пы­ре­ем по­рос, та­ким вы­соким, что до сед­ла дос­та­ет.

Ди­ву да­лись царь Ба­ян-Ха­ра и сын его Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн.

— Чей под­лый сын сот­во­рил та­кое зло? — га­да­ют они, вхо­дя во дво­рец.

— Моя же­на Ур­ма-го­хон-ха­тан в преж­нее вре­мя слы­ла ум­ней­шей из кра­савиц, — го­ворит Ба­ян-Ха­ра. — Не мог­ла она без вес­точки нас ос­та­вить.

С эти­ми сло­вами вы­дер­нул он один из кам­ней оча­га, вы­нул от­ту­да бу­маж­ный сви­ток ве­личи­ною с по­дол, на ко­тором бы­ло на­писа­но ру­кою Ур­ма-го­хон-ха­тан: «При­был на на­ше го­ре с се­веро-вос­точной сто­роны Кру­торо­гий Ры­жий ман­гатхай, он и уг­нал нас в по­лон. Не хо­дите по сле­ду не­побе­димо­го, не ищи­те не­одо­лимо­го. А про ме­ня и ду­мать за­будь­те. Бу­дете жи­вы — доб­ро са­мо вас най­дет».

Про­читав эту бу­магу, силь­но рас­сердил­ся царь Ба­ян-Ха­ра.

— Кто, ро­див­шись ба­бою, дол­жен си­деть до­ма, ког­да его же­на вмес­те со ско­том в по­лон уг­на­на? — гнев­но спра­шива­ет он. — Кто, ро­див­шись муж­чи­ною, спус­тит та­кую оби­ду?

Пус­ти­ли отец с сы­ном пас­тись приг­нанный скот на пас­тби­ща Ал­тая, на вы­гоны Хэ­хэя, а са­ми от­пра­вились на се­веро-вос­ток, во вла­дения Кру­торо­гого Ры­жего ман­гатхая. Не ус­пе­ли про­ехать по­лови­ны пу­ти, как рас­познал об их приб­ли­жении ман­гатхай и го­ворит:

— Все слу­чилось так, как дол­жно бы­ло слу­чить­ся: че­ловек, име­ющий же­ну, к же­не сво­ей едет, а име­ющий мать — к ма­тери. Вхо­дящее в мои вла­дения вой­ско я дол­жен дос­той­но встре­тить, по­кида­ющее мои вла­дения — про­водить.

Сел Кру­торо­гий Ры­жий ман­гатхай на крас­но­го по­роза, пос­лушно­го ему без по­вода, и по­ехал навс­тре­чу неп­ри­яте­лю. Доб­рался он до вер­ши­ны та­еж­но­го рас­падка, слез с по­роза и улег­ся на зем­лю, ра­зинув свою не­помер­но ши­рокую пасть так, что ниж­няя че­люсть рас­сте­лилась вдоль до­роги, а вер­хняя под­перла вы­сокое не­бо.

Еха­ли царь Ба­ян-Ха­ра и сын его Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн, не ве­дая за­бот, и не за­мети­ли, как их ко­ни въ­еха­ли на ниж­нюю че­люсть Кру­торо­гого Ры­жего ман­гатхая. По­мял он ца­ря Ба­ян-Ха­ра меж­ду пра­выми ко­рен­ны­ми зу­бами, а ког­да тот об­мяк, от­кру­тил свой пра­вый рог, по­ложил в не­го ца­ря и пос­та­вил рог на преж­нее мес­то. При­нял­ся ман­гатхай за Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэ­на. По­мял его меж­ду ле­выми ко­рен­ны­ми зу­бами, а ког­да тот ос­лаб, от­кру­тил свой ле­вый рог, по­ложил в не­го мэр­гэ­на и пос­та­вил рог на преж­нее мес­то, мол­вив при этом:

— И нын­че у ме­ня дос­та­ло си­лы по­бедить не­побе­димых, одо­леть не­одо­лимых!

Сел он на сво­его крас­но­го по­роза и вер­нулся до­мой.

Тем вре­менем На­рин-За­ла-ха­тан ро­дила двух маль­чи­ков-близ­не­цов. За­пеле­нав их, по­ложи­ла ря­дом с со­бою и, не в си­лах под­нять­ся с пос­те­ли, ста­ла ждать воз­вра­щения му­жа.

Но не до Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэ­на дош­ла весть о рож­де­нии близ­не­цов, — про­ведал об этом Кру­торо­гий Ры­жий ман­гатхай и го­ворит:

— На­до раз­да­вить их, как чер­вя­ков; на­до прих­лопнуть их, как мух, по­ка они ма­лы да не­разум­ны, по­ка в мо­лодец­кую си­лу не вош­ли.

Сел ман­гатхай на сво­его крас­но­го по­роза, пос­лушно­го ему без по­вода, клик­нул за со­бой тем­но-бу­рого же­реб­ца, пос­лушно­го без уз­ды, и от­пра­вил­ся вер­шить свое чер­ное де­ло.

Од­на­ко не прос­тые близ­не­цы ро­дились у На­рин-За­ла-ха­тан. Ед­ва одо­лел ман­гатхай по­лови­ну пу­ти, как про­веда­ли они о приб­ли­жении зло­дея.

— Ес­ли бы мы от­ве­дали нем­но­го ма­терин­ско­го мо­лока, — го­ворят маль­чи­ки, — то мы бы су­мели пос­то­ять за се­бя.

Но не мо­жет На­рин-За­ла-ха­тан под­нять­ся, что­бы на­кор­мить грудью но­ворож­денных, ле­жит она без сил. А Кру­торо­гий Ры­жий ман­гатхай уже ко двор­цу подъ­ез­жа­ет, сос­ко­чив с по­роза, на крыль­цо взбе­га­ет. Вот скло­ня­ет­ся он над мла­ден­ца­ми и по­тира­ет в не­тер­пе­нии свои ру­ки.

— Без­ро­гие мо­лод­цы! — кри­чит. — Раз­давлю вас и прих­лопну, по­ка вы ма­лы да не­разум­ны, по­ка вы сво­ей нас­то­ящей си­лы не об­ре­ли!

— По­дож­ди, ста­рик! — взмо­лилась На­рин-За­ла-ха­тан. — Не ки­пятись, слов­но щи над ог­нем. Мы в тво­их ру­ках — ни­куда не де­нем­ся. Мои близ­не­цы толь­ко что ро­дились, они еще не от­ве­дали ма­терин­ско­го мо­лока. Дай им и мне со­вер­шить пред­на­чер­танное са­мой судь­бой, не то ля­жет на те­бя не­ис­ку­пимый грех.

— Креп­ко ду­мано, вер­но ска­зано, — сог­ла­сил­ся ман­гатхай.

Уда­рил он ле­гонь­ко по ле­вой ще­ке На­рин-За­ла-ха­тан со­боль­им ру­кавом, и жен­щи­на прив­ста­ла с пос­те­ли. Уда­рил он по пра­вой ее ще­ке выд­ро­вым ру­кавом, и жен­щи­на выз­до­рове­ла. Вста­ла она с пос­те­ли и сту­пила так плав­но на зем­лю, слов­но ко­выль­ные тра­вы ко­лых­ну­лись, за­гово­рила до то­го лас­ко­во, что на плос­ких ка­мен­ных пли­тах тра­ва про­рос­ла, а на чер­ной во­де пен­ки вски­пели. Так при­гова­ривая, по­дод­ви­нула она зо­лотой стол и пос­та­вила его пе­ред ман­гатха­ем. Уб­ра­ла хо­зяй­ка зо­лотой стол вкус­ны­ми яс­тва­ми, уб­ра­ла се­реб­ря­ный стол креп­ки­ми на­пит­ка­ми. Кру­торо­гий Ры­жий ман­гатхай, как пти­ца, клю­ет; как волк, гло­та­ет.

Взя­ла На­рин-За­ла-ха­тан близ­не­цов, уса­дила од­но­го из них на пра­вое ко­лено, дру­гого — на ле­вое и да­ла им от­ве­дать ма­терин­ско­го мо­лока.

Толь­ко при­пали маль­цы-близ­не­цы к ма­терин­ской гру­ди, как по­нял Кру­торо­гий Ры­жий ман­гатхай, ура­зумел сво­им ве­щим ра­зумом, что боль­шую про­маш­ку сде­лал.

— Об­ма­нула под­лая, пе­рехит­ри­ла хит­рю­щая! — зак­ри­чал он и ки­нул­ся к На­рин-За­ла-ха­тан, что­бы от­нять у нее маль­цов-близ­не­цов.

Толь­ко соб­рался он схва­тить од­но­го из них, как тот обер­нулся со­ловь­ем и взмыл в под­не­бесье. Толь­ко про­тянул ру­ку к дру­гому, как тот обер­нулся рас­плав­ленным се­реб­ром и скрыл­ся в пла­мени оча­га. Тог­да прев­ра­тил­ся Кру­торо­гий Ры­жий ман­гатхай в семь яс­тре­бов и ки­нул­ся вдо­гон­ку за со­ловь­ем. Че­тыреж­ды об­ле­тели они ши­рокую зем­лю, во­семь раз об­ле­тели вы­сокое не­бо, ста­ли семь яс­тре­бов нас­ти­гать со­ловья. Не меш­кая, уда­рил­ся со­ловей оземь и прев­ра­тил­ся в три низ­ко­рос­лые чер­ные бе­рез­ки в та­еж­ном рас­падке. А семь яс­тре­бов — в семь дрях­лых ста­рух, ко­торые на­чали об­ру­бать без жа­лос­ти низ­ко­рос­лые чер­ные бе­рез­ки да вя­зать ве­ники. Еще и сол­нце не за­кати­лось, как об­ру­били семь дрях­лых ста­рух все вет­ки на двух бе­рез­ках. Толь­ко за­нес­ли то­пор над пос­ледней — да не тут-то бы­ло! — обер­ну­лась она сно­ва со­ловь­ем. Сно­ва в семь яс­тре­бов прев­ра­тил­ся ман­гатхай и ки­нул­ся сле­дом. Вот уже и нас­ти­гать стал. Но кос­нулся со­ловей сво­им кры­лом мор­ской вол­ны и прев­ра­тил­ся в семь­де­сят маль­ков, ка­нув­ших в глу­бине мо­ря. В семь­де­сят тай­ме­ней прев­ра­тил­ся ман­гатхай, пе­рело­вил шесть­де­сят де­вять маль­ков, уже и рот ра­зинул, что­бы прог­ло­тить се­миде­сято­го, но мах­нул тот сво­им се­реб­ря­ным хвос­том, сно­ва обер­нулся со­ловь­ем и взмыл над мо­рем. Сно­ва прев­ра­тил­ся ман­гатхай в семь яс­тре­бов и ки­нул­ся за бег­ле­цом. По­летел со­ловей в сто­рону го­ры Мон­го­то-ула, вле­тел в от­кры­тое ок­но то­го двор­ца, где жи­ли три ла­мы Сор­жи, и за­бил­ся под по­дол од­но­го из лам. Огор­ченный Кру­торо­гий Ры­жий ман­гатхай спус­тился с го­ры, сел вер­хом на сво­его крас­но­го по­роза и от­пра­вил­ся вос­во­яси.

А со­ловей прев­ра­тил­ся в прек­расно­го маль­чи­ка к ве­ликой ра­дос­ти трех лам Сор­жи. Ста­ли ла­мы рас­тить да пес­то­вать ре­бен­ка и наз­ва­ли его Ал­тан-Ша­гай-мэр­гэн. А уз­нав, что у не­го есть еще и брат, наз­ва­ли близ­не­ца Мон­гон-Ша­гай-мэр­гэн. Ког­да под­рос Ал­тан-Ша­гай и во­шел в муж­скую си­лу, да­ли ему ла­мы боль­шое зо­лотое пе­ро, си­дя на ко­тором мож­но бы­ло ле­теть ку­да за­хочешь.

Од­нажды сел на зо­лотое пе­ро Ал­тан-Ша­гай-мэр­гэн и при­летел до­мой к ма­тери. Взо­шел он на крыль­цо, по­ложил пе­ро в кар­ман и от­крыл две­ри двор­ца. Гля­нул Ал­тан-Ша­гай и гла­зам сво­им не по­верил: си­дит его мать На­рин-За­ла-ха­тан в са­мом даль­нем уг­лу двор­ца, слов­но древ­няя ста­руха, в пы­ли за­пылив­ша­яся, в пеп­ле вы­пепе­лив­ша­яся.

По­дошел Ал­тан-Ша­гай-мэр­гэн поб­ли­же, сел воз­ле оча­га и за­курил труб­ку.

Тут На­рин-За­ла-ха­тан спра­шива­ет его:

— Чей ты бу­дешь и ку­да путь дер­жишь?

— Я та­бун­щик ца­ря То­мо-Ула­на, — от­ве­ча­ет мэр­гэн. — Три го­да на­зад по­терял­ся у ме­ня трех­го­дова­лый вер­блюд. Вот я и бро­жу по све­ту, ра­зыс­ки­ваю свою про­пажу, с каж­дой гор­ки смот­рю на все че­тыре сто­роны, спра­шиваю в каж­дом царс­тве-го­сударс­тве, но не мо­гу отыс­кать сво­его вер­блю­да. Мо­жет быть, вы слы­хали о нем?

— Нет, не слы­хала, — от­ве­ча­ет На­рин-За­ла-ха­тан. — А не го­ворят ли лю­ди про мо­их маль­цов-близ­не­цов, один из ко­торых прев­ра­тил­ся в со­ловья и взмыл в под­не­бесье, дру­гой обер­нулся рас­плав­ленным се­реб­ром и скрыл­ся в пла­мени оча­га, ког­да Кру­торо­гий Ры­жий ман­гатхай хо­тел их съ­есть?

— Ве­дать не ве­даю, — мол­вит мэр­гэн, — но хо­дили слу­хи, буд­то нас­тиг ман­гатхай нес­час­тно­го со­ловья.

— Так я и ду­мала, — зап­ла­кала мать. — Ес­ли бы жи­вы бы­ли мои сы­новья, то они бы неп­ре­мен­но на­вес­ти­ли ме­ня.

По­жалел Ал­тан-Ша­гай свою мать и от­крыл­ся ей, рас­ска­зав про все свои злок­лю­чения и про сво­их из­ба­вите­лей да по­печи­телей — о трех ла­мах Сор­жи.

Рас­це­лова­ла мать род­но­го сы­на, об­няв ру­ками его мо­гучую шею, об­вив ру­ками его по­дат­ли­вую, слов­но ло­за, шею. Так она силь­но об­ра­дова­лась, что, при­под­нявшись с мес­та, за­быва­ла сесть; при­сев, ду­мала, что сто­ит.

По­жив до­ма да по­дож­дав, ког­да поп­ра­вит­ся мать, стал Ал­тан-Ша­гай-мэр­гэн в до­рогу со­бирать­ся.

— Пой­ду сво­его бра­та-близ­не­ца ис­кать, — го­ворит.

Вот вы­шел он за во­рота, наб­рел на след чер­вя­ка и двад­цать лет шел по это­му сле­ду, по­ка тот не прев­ра­тил­ся в след миз­ги­ря. Еще де­сять лет брел мэр­гэн и не за­метил, как след миз­ги­ря прев­ра­тил­ся в след гор­ностая. След гор­ностая по­пет­лял-по­пет­лял и прев­ра­тил­ся в след хорь­ка. След хорь­ка — в за­ячий, за­ячий — в ли­сий, ли­сий — в мед­ве­жий, а мед­ве­жий — в зме­иный. Ви­дит Ал­тан-Ша­гай: зме­иный след под зем­лю ве­дет, соб­рался с ду­хом и, шаг­нув в без­донную яму, ока­зал­ся в ниж­ней оби­та­емой сто­роне.

Ог­ля­дел­ся-ос­мотрел­ся Ал­тан-Ша­гай-мэр­гэн, взоб­рался на вы­сокую го­ру и уви­дел от­ту­да дво­рец на бе­регу си­него мо­ря, во дво­ре ко­рыто с во­дою. Вот вы­шел на крыль­цо бе­лого двор­ца стат­ный мо­лодец, по­дошел к ко­рыту, оку­нул­ся в нем раз-дру­гой и прев­ра­тил­ся в боль­шу­щего змея Абар­га-мо­го. Вполз Абар­га-мо­го в си­нее мо­ре. Взвол­но­валось оно кру­тыми вол­на­ми, вспе­нилось бе­лой пе­ной и выш­ло из бе­регов.

Спус­тился Ал­тан-Ша­гай-мэр­гэн с вы­сокой го­ры, до­шел до двор­ца, от­крыл две­ри. Ви­дит: на сто­ле яс­тва сто­ят, на­пит­ки в со­судах то­мят­ся. По­ел мэр­гэн, по­пил, а по­том спус­тился в глу­бокое под­полье и за­та­ил­ся.

Не зас­та­вил се­бя ждать Абар­га-мо­го. Вы­полз он из си­него мо­ря, доб­рался до ко­рыта, поп­лескал­ся в нем и при­нял свой мо­лодец­кий об­лик. Во­шел мо­лодец во дво­рец, гля­нул на стол, а там все съ­еде­но, все вы­пито. Ки­нул­ся он в один угол, ки­нул­ся в дру­гой, стал сры­вать за­навес­ки. «Кто, — кри­чит, — хо­зяй­ни­чал в мо­ем до­ме?» На­конец от­крыл он две­ри пог­ре­ба и на­шел Ал­тан-Ша­гай-мэр­гэ­на.

Схва­тились они за груд­ки, вы­кати­лись во двор и при­нялись бо­роть­ся. По­ка бо­ролись, за­вали­ли юго-за­пад­ный угол двор­ца. По­ка от­ря­хива­лись — упа­ла меж­ду ни­ми жел­тая кни­га су­деб. Ста­ли они ее лис­тать, ста­ли по ней паль­цем во­дить и вы­чита­ли се­бе на ра­дость, что оба они — братья-близ­не­цы, де­ти Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэ­на. По­явив­ше­гося на свет пер­вым звать Ал­тан-Ша­гай, а млад­ше­го — Мон­гон-Ша­гай.

Об­ня­лись род­ные братья, а по­том спра­шива­ет Ал­тан-Ша­гай на пра­вах стар­ше­го:

— Что же ты, брат, до­мой не воз­вра­ща­ешь­ся?

— Я та­ким ма­лень­ким ушел в пла­мя оча­га, что не пом­ню об­ратной до­роги, — от­ве­ча­ет Мон­гон-Ша­гай.

Уса­дил Ал­тан-Ша­гай сво­его бра­та на зо­лотое пе­ро, усел­ся сам, и в од­но­часье очу­тились они в род­ном двор­це. Но не за­дер­жался до­ма Ал­тан-Ша­гай. Ос­та­вил он Мон­гон-Ша­гай-мэр­гэ­на сто­рожить доб­ро да прис­матри­вать за ма­терью, а сам от­пра­вил­ся на по­ис­ки Кру­торо­гого Ры­жего ман­гатхая.

Ле­тит на сво­ем зо­лотом пе­ре, на се­веро-вос­ток пра­вит. Как толь­ко пе­рева­лил се­реди­ну пу­ти, так вспо­лошил­ся в сво­их вла­дени­ях Кру­торо­гий Ры­жий ман­гатхай.

— Име­ющий от­ца к от­цу спе­шит, — го­ворит он. — Име­ющий де­да с баб­кой к ста­рикам ле­тит. Име­ющий под­данных и скот — свое доб­ро ищет. С честью встре­тим, дос­той­но про­водим!

С эти­ми сло­вами сел Кру­торо­гий Ры­жий ман­гатхай на крас­но­го по­роза, пос­лушно­го ему без по­вода, и по­ехал навс­тре­чу Ал­тан-Ша­гай-мэр­гэ­ну. Доб­рался он до вер­ши­ны та­еж­но­го рас­падка, слез с по­роза и улег­ся на зем­лю, ра­зинув свою не­помер­но ши­рокую пасть так, что ниж­няя че­люсть рас­сте­лилась вдоль до­роги, а вер­хняя под­перла вы­сокое не­бо. Как вздох­нет ман­гатхай, так та­еж­ные де­ревья са­ми ему в рот вле­та­ют вмес­те со зверь­ем, про­бега­ющим ми­мо, и пти­цами, про­лета­ющи­ми ря­дом.

Ле­тел Ал­тан-Ша­гай-мэр­гэн на сво­ем зо­лотом пе­ре, ни о чем не ве­дая, и вле­тел в ши­роко от­кры­тую пасть Ман­гатхая. Од­на­ко не рас­те­рял­ся мэр­гэн, пос­та­вил копье по­перек пас­ти, под­пер ос­три­ем вер­хнюю че­люсть и кри­чит:

— Стар-ста­ричи­ще, раз­жуй ме­ня!

Хо­тел ман­гатхай сом­кнуть свои че­люс­ти, но еще боль­ше за­нозил их бо­гатыр­ским копь­ем.

Ух­ва­тил мэр­гэн Кру­торо­гого Ры­жего ман­гатхая за во­лосы од­ной ру­кой, дру­гой — вы­дер­нул сто­лет­нюю лис­твен­ни­цу да и на­чал ею ман­гатхая по­перек спи­ны оха­живать, при­гова­ривая:

— Это те­бе — за от­ца! Это те­бе — за де­да! Это — за баб­ку! Го­вори, пес, ку­да их дел?

Уда­рил Ал­тан-Ша­гай-мэр­гэн не­навис­тно­го ман­гатхая так, что ис­пустил он дух, а кру­тые его ро­га са­ми со­бой от­ва­лились — и выш­ли от­ту­да дед Ал­тан-Ша­гай-мэр­гэ­на — царь Ба­ян-Ха­ра и отец — Ал­тан-Жо­ло-мэр­гэн, оба жи­вы и нев­ре­димы.

Сож­гли они ос­танки Кру­торо­гого Ры­жего ман­гатхая, раз­ве­яли пе­пел по се­вер­но­му вет­ру оси­новой ло­патой, по юж­но­му — бе­резо­вой и нап­ра­вились пря­миком в чер­ный же­лез­ный дво­рец по­беж­денно­го зло­дея. На шесть­де­сят верст рас­ки­нул­ся тот дво­рец в дли­ну и ши­рину. Ед­ва отыс­ка­ли мэр­гэ­ны Ур­ма-го­хон-ха­тан, спря­тан­ную ман­гатха­ем в же­лез­ный ам­бар без окон, без две­рей. Вмес­те с плен­ни­цей заг­нал ман­гатхай в этот ам­бар три зим­них за­мороз­ка, смер­зших­ся в один хо­лод.

Сло­мали мэр­гэ­ны же­лез­ный ам­бар, выз­во­лили Ур­ма-го­хон-ха­тан, став­шую от хо­лода мень­ше се­милет­не­го ре­бен­ка. Тог­да съ­ез­дил царь Ба­ян-Ха­ра в де­вять ле­сов, при­вез бе­рес­ты, наб­рал из де­вяти та­еж­ных ис­точни­ков клю­чевой во­ды. Оку­рил Ур­ма-го­хон-ха­тан бе­рес­тя­ным дым­ком, омыл свя­щен­ной во­дой, и ста­ла она преж­ней кра­сави­цей, а ума ей бы­ло не за­нимать.

По­дож­гли три мэр­гэ­на — дед, отец да внук — дво­рец Кру­торо­гого Ры­жего ман­гатхая, заб­ра­ли все его доб­ро, всех под­данных, весь скот, не ос­та­вив ни об­рывка рем­ня, ни об­ломка но­жа, и от­пра­вились в род­ные мес­та, ед­ва про­тис­ки­ва­ясь с бес­числен­ным ско­том в уз­ких ущель­ях, ед­ва уто­ляя жаж­ду туч­ных та­бунов во­дой гор­ных и степ­ных рек. Так еду­чи, доб­ра­лись до до­ма.

Рас­се­лили мэр­гэ­ны но­вых под­данных на но­вых мес­тах, пус­ти­ли скот на пас­тби­ща Ал­тая, на вы­гоны Хэ­хэя, и за­жили с тех пор счас­тли­во и бо­гато.