Ута-Саган-Батор

В преж­нее счас­тли­вое вре­мя жил Ута-Са­ган-ба­тор со сво­ею же­ной Ур­ма-го­хон-ха­тан в прек­расном двор­це, вы­золо­чен­ном да вы­сереб­ренном из­нутри, бе­лее сне­га сна­ружи, вы­шиною до об­ла­ков, с се­реб­ря­ным крыль­цом и пер­ла­мут­ро­выми две­рями. Был дво­рец об­не­сен сте­ною из ры­жего кам­ня, под­пи­рались во­рота чер­ным кам­нем, а пос­ре­ди дво­ра сто­яли три се­реб­ря­ные ко­новя­зи. Имел Ута-Са­ган-ба­тор быс­тро­ного­го бе­лого ко­ня, ко­торый пас­ся то на юж­ной сто­роне Хэ­хэя, то на се­вер­ной сто­роне Ал­тая.

Жил Ута-Са­ган-ба­тор на бе­регу чер­но­го мо­ря, че­рез ко­торое был пе­реки­нут чер­ный же­лез­ный мост. Бы­ло у ба­тора мно­жес­тво под­данных, жив­ших на се­вер­ном по­бережье, и ть­ма раз­но­го ско­та, пас­ше­гося на юж­ном бе­регу мо­ря, ко­торое слу­жило во­допо­ем.

Кро­ме про­чего, имел Ута-Са­ган-ба­тор еще и бе­ло-се­реб­ря­ный храм с ок­на­ми по­выше бе­гущих об­ла­ков и по­ниже си­не­юще­го не­ба. В этом хра­ме в се­веро-вос­точном его уг­лу бы­ла вы­рыта ад­ская яма глу­биною в во­семь­де­сят са­женей. На дне ад­ской ямы глад­ко от­све­чива­ло сво­ей чер­ной по­вер­хностью озе­ро жи­вой во­ды, в ко­тором иг­ра­ли три боль­ших тай­ме­ня. В юго-за­пад­ном уг­лу хра­ма сто­ял стол из бе­лой кос­ти, на нем ле­жала бе­локос­тя­ная со­бака ко­торая триж­ды ла­яла днем и триж­ды ночью. Бе­лосе­реб­ря­ный зай­чик иг­рал в юго-за­пад­ном уг­лу, все уз­на­вая и уга­дывая на­перед. В этом хра­ме Ута-Са­ган-ба­тор мо­лил­ся.

На вос­то­ке сво­их вла­дений, в мес­тах столь от­да­лен­ных, что име­ющие ко­пыта ко­ни не мо­гут дос­ка­кать до­туда, а име­ющие пло­хие крылья гал­ки не мо­гут до­лететь, жи­ли два род­ных дя­ди Ута-Са­ган-ба­тора. Дя­дя Са­рагал-ной­он был доб­ро­поря­доч­ным, а Ха­ра-Со­тон — за­вис­тли­вым. Жи­ли они оба во двор­цах, имея мно­жес­тво под­данных и без чис­ла ско­та в та­бунах. Но од­нажды ут­ром за­вис­тли­вый Ха­ра-Со­тон во­шел во дво­рец доб­ро­поря­доч­но­го Са­рагал-ной­она и ска­зал ему:

— Прис­ни­лось мне, буд­то из мест, столь от­да­лен­ных, что име­ющие ко­пыта ко­ни не дос­ка­чут до це­ли за год, сла­бок­ры­лые гал­ки не до­летят, приг­нал я мно­жес­тво раз­но­го ско­та и под­данных пле­мян­ни­ка Ута-Са­ган-ба­тора, ко­торо­го буд­то бы по­бедил.

Силь­но рас­сердил­ся на та­кие сло­ва доб­ро­поря­доч­ный дя­дя Са­рагал-ной­он и ска­зал в сер­дцах:

— Вы­ходит: не най­дя с кем во­евать, на­падем на единс­твен­но­го на све­те пле­мян­ни­ка; не най­дя че­го по­желать, по­жела­ем по­хитить скот и под­данных единс­твен­но­го на све­те пле­мян­ни­ка Ута-Са­гал-ба­тора?!

С та­кими сло­вами доб­ро­поря­доч­ный Са­рагал-ной­он прог­нал за­вис­тли­вого бра­та прочь со дво­ра.

На дру­гое ут­ро Ха­ра-Со­тон опять при­шел к Са­рагал-ной­ону и рас­ска­зал тот же сон, что и в пер­вый раз. И опять силь­но рас­сердил­ся доб­ро­поря­доч­ный Са­рагал-ной­он и прог­нал за­вис­тли­вого Ха­ра-Со­тона прочь со дво­ра.

Но и на третье ут­ро Ха­ра-Со­тон по­жало­вал к Са­рагал-ной­ону, рас­ска­зав тот же са­мый сон, что и рань­ше. Тог­да доб­ро­поря­доч­ный Са­рагал-ной­он ска­зал за­вис­тли­вому Ха­ра-Со­тону:

— У нас нет ко­ня, ко­торый мог бы дос­ка­кать до вла­дений Ута-Са­ган-ба­тора, и нет че­лове­ка, ко­торый мог бы до­ехать до столь от­да­лен­но­го края.

С эти­ми сло­вами он опять прог­нал Ха­ра-Со­тона.

За­вис­тли­вый Ха­ра-Со­тон воз­вра­тил­ся до­мой и стал ду­мать боль­шую ду­му, как най­ти ко­ня, ко­торый мог бы дом­чать его до вла­дений пле­мян­ни­ка. На чет­вертое ут­ро Ха­ра-Со­тон опять явил­ся к Са­рагал-ной­ону и ска­зал:

— В тво­ем та­буне ря­дом с жел­то-гне­дым же­реб­цом па­сет­ся жел­то-гне­дой же­реб­чик, ко­торый мо­жет дос­ка­кать до вла­дений Ута-Са­ган-ба­тора, а из лю­дей лишь я спо­собен одо­леть столь даль­ний путь. Я и от­прав­люсь за пле­мян­ни­ком. А ты к мо­ему воз­вра­щению при­готовь от­ра­ву. Вы­кури три боч­ки та­расу­на и за­лей их ядом. По­том из трех этих бо­чек вы­кури две, из двух бо­чек вы­кури од­ну, из ос­тавшей­ся боч­ки вы­кури од­ну-единс­твен­ную чаш­ку. Ког­да при­едет пле­мян­ник Ута-Са­ган-ба­тор, по­дай ему это зелье. Ес­ли он осу­шит чаш­ку, то ра­зор­вет его на че­тыре час­ти.

Так ска­зав, ушел за­вис­тли­вый Ха­ра-Со­тон от доб­ро­поря­доч­но­го, но нет­вердо­го на сло­вах и на де­ле Са­рагал-ной­она, ос­та­вив его в глу­боком раз­думье.

А Ха­ра-Со­тон пой­мал жел­то-гне­дого же­реб­чи­ка из та­буна Са­рагал-ной­она и на­чал объ­ез­жать его. Объ­ез­див, взнуз­дал же­реб­чи­ка се­реб­ря­ной уз­дою, осед­лал се­реб­ря­ным сед­лом и кра­сивым крас­но­шел­ко­вым по­водом при­вязал к се­реб­ря­ной ко­новя­зи. По­том во­шел Ха­ра-Со­тон во дво­рец, об­ла­чил­ся в шел­ко­вые одеж­ды, на­дел бо­евые дос­пе­хи и, от­ве­дав на до­рогу до­маш­ней пи­щи, вы­шел из двор­ца, сел на ко­ня и по­ехал пря­мо в за­пад­ную сто­рону к Ута-Са­ган-ба­тору.

Ехал рысью за­вис­тли­вый Ха­ра-Со­тон в сто­рону за­хода сол­нца, ехал он, ехал и дос­тиг по­ловин­но­го рас­сто­яния сво­его пу­ти. Пе­рева­лив эту по­лови­ну, сде­лал­ся за­вис­тли­вый дя­дя ма­лень­ким как ре­бенок, а жел­то-гне­дой же­реб­чик ис­то­мил­ся, ис­ху­дал от даль­ней ез­ды и стал мень­ше стри­гун­ка. Тог­да ос­та­новил­ся Ха­ра-Со­тон в од­ной из до­лин, что­бы от­дохнуть и наб­рать­ся сил. Ког­да он поп­ра­вил­ся, ког­да отъ­ел­ся на воль­ных вы­пасах же­реб­чик, за­вис­тли­вый Ха­ра-Со­тон сно­ва тро­нул­ся в путь. Ехал он, ехал и на­конец доб­рался до вла­дений Ута-Са­ган-ба­тора. Подъ­ехав ко двор­цу, за­вис­тли­вый дя­дя Ха­ра-Со­тон кра­сивым крас­но­шел­ко­вым по­водом при­вязал сво­его жел­то-гне­дого же­реб­чи­ка к се­реб­ря­ной ко­новя­зи, а сам во­шел в бе­лосе­реб­ря­ные по­кои пле­мян­ни­ка, ко­торый си­дел на зо­лотом тро­не. Вой­дя во дво­рец, за­вис­тли­вый дя­дя Ха­ра-Со­тон про­из­нес здра­вицу в честь вос­се­да­юще­го на тро­не и низ­ко пок­ло­нил­ся ему в но­ги. Ута-Са­ган-ба­тор приг­ла­сил гос­тя сесть по пра­вую ру­ку и спра­шива­ет:

— С ко­торой сто­роны, из ка­кой зем­ли, ку­да едешь и как те­бя звать-ве­личать?

От­ве­ча­ет за­вис­тли­вый дя­дя Ха­ра-Со­тон:

— При­был я с вос­точной сто­роны, из сво­их вла­дений. Ехал я не ку­да-ни­будь, а к те­бе, и зо­вут ме­ня Ха­ра-Со­тон. При­хожусь я те­бе род­ным дя­дей, пос­лал же ме­ня дру­гой твой дя­дя доб­рый Са­рагал-ной­он. Он про­сит сво­его пле­мян­ни­ка при­ехать в гос­ти.

Силь­но об­ра­довал­ся Ута-Са­ган-ба­тор:

— Не ви­ден­но­го до­селе дя­дю до­велось мне уви­деть, — го­ворит, — нез­на­емо­го дя­дю уз­нать. Ес­ли стар­шие ро­дичи приг­ла­ша­ют при­ехать, то мне, мо­лодо­му, не­чего си­деть до­ма. По­еду!

Так он ре­шил. И на­чал уго­щать да пот­че­вать за­вис­тли­вого дя­дю Ха­ра-Со­тона. Ур­ма-го­хон-ха­тан пос­та­вила зо­лотой стол, уб­ра­ла его яс­тва­ми и ви­нами, под­кла­дыва­ет гос­тю луч­шие кус­ки мя­са, под­ли­ва­ет ар­хи в зо­лоче­ные ча­ши. За­гуля­ли пле­мян­ник с дя­дей. А че­рез де­вять дней клик­нул Ута-Са­ган-ба­тор сво­его быс­тро­ного­го бе­лого ко­ня. Ус­лы­хав го­лос хо­зя­ина, при­бежал конь с юж­ной сто­роны Хэ­хэя, с се­вер­ной сто­роны Ал­тая. При­бежал, ос­та­новил­ся у се­реб­ря­ной ко­новя­зи и звон­ко зар­жал:

— Вы­ходи, хо­зя­ин-абай!

Тут Ута-Са­ган-ба­тор вы­шел на ули­цу, взнуз­дал ко­ня се­реб­ря­ной уз­дою, осед­лал се­реб­ря­ным сед­лом и кра­сивым крас­но­шел­ко­вым по­водом при­вязал к се­реб­ря­ной ко­новя­зи. Сам вер­нулся во дво­рец, об­ла­чил­ся в шел­ко­вые одеж­ды, на­дел чер­ные же­лез­ные дос­пе­хи. Пос­ле это­го при­нялись они с гос­тем за вкус­ную пи­щу и креп­кие ви­на. На­конец выш­ли пле­мян­ник с дя­дей на крыль­цо, се­ли на сво­их ко­ней и по­еха­ли пря­мо на вос­ток.

Ута-Са­ган-ба­тор на сво­ем быс­тро­ногом бе­лом ко­не рысью едет, а за­вис­тли­вый дя­дя Ха­ра-Со­тон на сво­ем жел­то-гне­дом же­реб­чи­ке ска­чет во весь мах и дог­нать не мо­жет. Ры­сит се­бе быс­тро­ногий бе­лый конь; из но­са дым ва­лит; меж­ду уша­ми ко­зел и ба­ран, бо­да­ясь, рез­вятся; на шее хо­рек и гор­ностай, вза­пус­ки бе­гая, ша­лят; на хреб­те пе­ред сед­лом кос­тер раз­ве­ден. Над кос­тром ко­телок под­ве­шен, а в ко­тел­ке во­да ки­пит. На крес­тце рас­тет боль­шой кедр, на кед­ре семь­де­сят раз­ных птиц гнез­дятся, по­ют и пор­ха­ют див­ные пти­цы. На хвос­те лев с мед­ве­дем бо­рют­ся. С ко­лен зад­них ног ог­ненная ла­ва сте­ка­ет, с ко­лен пе­ред­них ног клю­чи бь­ют, а в сту­деных клю­чах ры­бы ха­ри­усы иг­ра­ют. Ута-Са­ган-ба­тор, не сле­зая с ко­ня, удит жир­ных ха­ри­усов, ва­рит их в кот­ле и ест. Сза­ди пле­тущий­ся за­вис­тли­вый дя­дя Ха­ра-Со­тон все это ви­дит и на ус мо­та­ет:

«Ес­ли у че­лове­ка ро­дит­ся сын, то хо­рошо ему ро­дить­ся та­ким вид­ным мо­лод­цем, как мой пле­мян­ник; ес­ли у ко­былы ро­дит­ся же­ребе­нок, то хо­рошо ему ро­дить­ся та­ким, как быс­тро­ногий бе­лый конь».

Ни­как не мог пос­петь за Ута-Са­ган-ба­тором за­вис­тли­вый дя­дя и от­стал да­леко-да­леко. Ха­ра-Со­тон не про­ехал и по­лови­ну пу­ти, ког­да Ута-Са­ган-ба­тор прис­ка­кал к бе­лосе­реб­ря­ному двор­цу доб­ро­го дя­ди Са­рагал-ной­она. Ос­та­новил­ся пле­мян­ник у се­реб­ря­ной ко­новя­зи, при­вязал к ней сво­его ко­ня кра­сивым крас­но­шел­ко­вым по­водом. Сам во­шел во дво­рец, ска­зал бла­гопо­жела­ние в честь цар­ско­го здо­ровья хо­зя­ина, низ­ко пок­ло­нил­ся ему и сел по пра­вую сто­рону.

Тут доб­ро­поря­доч­ный дя­дя Са­рагал-ной­он, сам не свой от бес­по­кой­ства, на по­чет­ном мес­те си­дя, по­забыл, что он си­дит; под­ско­чив в смя­тенье с тро­на, по­забыл, что под­ско­чил. В это вре­мя мел­ко-мел­ко за­билось се­рень­кое сер­дце у доб­ро­го дя­ди Са­рагал-ной­она, и ко­ротень­кие реб­ра сог­ну­лись от за­ячь­его сер­дце­би­енья.

По­да­ет доб­ро­поря­доч­ный дя­дя Са­рагал-ной­он сво­ему пле­мян­ни­ку за­белен­ный чай, при­гова­ривая:

— Пут­ни­ку пос­ле даль­не­го пу­ти пить хо­чет­ся!

Взяв от­равлен­ную ча­шу в ру­ки, до­гадал­ся Ута-Са­ган-ба­тор о злом умыс­ле. Плес­нул он от­ра­ву на чер­ный ка­мень, рас­ко­лол­ся тот на­попо­лам. Плес­нул на ры­жий ка­мень, рас­ко­лол­ся тот на мел­кие ку­соч­ки. Силь­но рас­сердил­ся Ута-Са­ган-ба­тор, от­бро­сил ча­шу, схва­тил Са­рагал-ной­она за се­дые во­лосы и встрях­нул, как коз­ленка. За­вере­щал Са­рагал-ной­он:

— Ай, со­бака неб­ла­годар­ная! Ой, что же ты де­ла­ешь, не­чес­ти­вец! Да раз­ве бы я стал единс­твен­но­го на све­те пле­мян­ни­ка тра­вить от­ра­вою? Да ведь я ис­пы­тать те­бя хо­тел! Пря­мо с се­вер­ной сто­роны из не­ведо­мых даль­них мест стал на­бегать с не­кото­рых пор на мои пас­тби­ща и на­чал уго­нять мой скот пят­надца­тиго­ловый ман­гатхай Ашу­ра-Ша­ра. Сов­ла­дать с ним в си­лах толь­ко тот, кто рас­позна­ет в уго­щении от­ра­ву. Ес­ли бы ты ока­зал­ся сла­баком и не­дос­той­ным по­един­ка с ман­гатха­ем, я бы не дал те­бе при­губить смер­тель­ной ча­ши. Но ты как раз тот ба­тор, ко­торый дол­жен вый­ти про­тив пят­надца­тиго­лово­го Ашу­ра-Ша­ры и по­бедить его.

Так ска­зал Са­рагал-ной­он сво­ему пле­мян­ни­ку, и ос­тыл гнев Ута-Са­ган-ба­тора. И сог­ла­сил­ся он выс­ту­пить про­тив чу­дища, ска­зав при этом:

— Ес­ли доб­рый дя­дя Са­рагал-ной­он по­сыла­ет ме­ня к пят­надца­тиго­лово­му ман­гатхаю, то мне, пле­мян­ни­ку, не­чего рас­си­живать, по­тому что я при­ехал не на свадь­бе по­весе­лить­ся бес­печно, не на ве­черин­ке без­за­бот­но по­гулять.

С эти­ми сло­вами вы­шел он из двор­ца, сел на сво­его быс­тро­ного­го бе­лого ко­ня и от­пра­вил­ся пря­мо на се­вер, во вла­дения пят­надца­тиго­лово­го ман­гатхая Ашу­ра-Ша­ры. Ехал Ута-Са­ган-ба­тор, ехал и на­ехал на неп­ро­ходи­мое бо­лото, ко­торое за­рос­ло та­кой гус­той ча­щобой, что то­нень­кая да юр­кая змея не мог­ла про­пол­зти сквозь нее, а ко­ню и по­дав­но не прой­ти. По­ехал ба­тор нап­ра­во, по­ехал на­лево, не най­дя до­роги, спра­шива­ет сво­его ко­ня:

— Как одо­леть это бо­лото?

От­ве­ча­ет быс­тро­ногий бе­лый конь:

— Про­ехать эту топь и ча­щобу ни­как нель­зя. Ты по­ищи в мо­ей гри­ве зо­лотис­то-жел­тый во­лос и триж­ды мах­ни им в сто­рону бо­лота — тог­да и сде­ла­ет­ся до­рога.

На­шел Ута-Са­ган-ба­тор зо­лотис­то-жел­тый во­лос в гри­ве сво­его ко­ня. Мах­нул этим во­лосом, и про­лег­ла по бо­лоту тор­ная тро­па, про­ехал по ней Ута-Са­ган-ба­тор. Не ус­пел дух пе­ревес­ти, как вы­рос­ла пе­ред ним вы­сокая го­ра, не объ­ехать ее, не одо­леть. Стал ба­тор ис­кать тро­пин­ку — не на­шел. Ры­сит ту­да, ры­сит сю­да — ниг­де нет про­ез­да. Спра­шива­ет он сво­его ко­ня:

— Как одо­леть эту го­ру?

От­ве­ча­ет быс­тро­ногий бе­лый конь:

— От­сту­пи на­зад на рас­сто­яние днев­но­го пу­ти. Я раз­бе­гусь и вско­чу на эту го­ру, а ты су­мей удер­жать­ся в сед­ле!

От­сту­пил Ута-Са­ган-ба­тор на рас­сто­яние днев­но­го пу­ти, быс­тро­ногий бе­лый конь раз­бе­жал­ся, вско­чил на са­мую вер­ши­ну неп­риступ­ной го­ры и го­ворит сво­ему хо­зя­ину:

— По все­му ви­дать: бу­дет на­ша бо­гатыр­ская по­ез­дка бла­гопо­луч­ной. Кон­чится она по­бедой над пят­надца­тиго­ловым ман­гатха­ем Ашу­ра-Ша­рой.

Пос­ле это­го спус­тился Ута-Са­ган-ба­тор с го­ры на дру­гую сто­рону, по­ехал по до­лине и при­ехал к жел­то­му мо­рю, на бе­регу ко­торо­го сто­яло вы­сокое де­рево. Ви­дит ба­тор: си­дят на вет­ках де­вять сы­новей Хан-Хэ­рэг­дэ-пти­цы. Один из них пес­ню по­ет, дру­гой сказ­ку го­ворит, тре­тий пла­чет, а ос­таль­ные иг­ра­ют как ни в чем не бы­вало. Подъ­ез­жа­ет Ута-Са­ган-ба­тор к де­вяти сы­новь­ям Хан-Хэ­рэг­дэ-пти­цы и спра­шива­ет:

— От­че­го один из вас пла­чет, дру­гой сказ­ку го­ворит, а ос­таль­ные иг­ра­ют се­бе, за­бот не зная?

От­ве­ча­ют ему де­вять сы­новей Хан-Хэ­рэг­дэ-пти­цы:

— Ско­ро из жел­то­го мо­ря вый­дет гро­мад­ный змей с зо­лотой звез­дой во всю грудь. Вый­дет и съ­ест то­го из нас, ко­торый пла­чет, а го­воря­щего сказ­ку съ­ест зав­тра, а по­юще­го пес­ню — пос­ле­зав­тра, а уж по­том и за ос­таль­ных при­мет­ся.

— Как же это про­ис­хо­дит? — спра­шива­ет Ута-Са­ган-ба­тор.

— Вспе­нит­ся жел­тое мо­ре, вы­сунет чу­дище из во­ды свою го­лову, ра­зинет пасть и ска­жет: «Вхо­ди не­мед­ля!» Тог­да пла­чущий и ока­зыва­ет­ся в без­донной ут­ро­бе боль­шо­го змея, а тот ухо­дит об­ратно в мо­ре.

— Не­уж­то нель­зя сов­ла­дать с чу­дищем? — спра­шива­ет ба­тор.

Го­ворят ему де­вять сы­новей Хан-Хэ­рэг­дэ-пти­цы:

— Одо­леть его очень труд­но, по­тому что змей смер­тель­но ядо­вит. Сто­ит по­разить его, как вы­течет из уби­того и рас­сте­лет­ся по до­лине жел­тый ту­ман, сжи­га­ющий все жи­вое.

— Креп­кая кость ху­дого мо­лод­ца на­ходит­ся сза­ди, креп­кая кость доб­ро­го мо­лод­ца — спе­реди. Не к ли­цу мне от­сту­пать! — го­ворит Ута-Са­ган-ба­тор.

Вы­копал он под де­ревом глу­бокую яму, спря­тал­ся в ней вмес­те с ко­нем и на­казы­ва­ет де­вяти сы­новь­ям Хан-Хэ­рэг­дэ-пти­цы:

— Как толь­ко боль­шой змей вы­сунет из во­ды го­лову и ска­жет: «Вхо­ди не­мед­ля!» — друж­но от­ве­чай­те: «Хо­чешь есть — возь­ми и съ­ешь!»

Спря­тал­ся Ута-Са­ган-ба­тор в яме и ле­жит, ожи­дая, ког­да змей явит­ся.

Вот вско­лых­ну­лось жел­тое мо­ре, за­бур­ли­ло, за­кипе­ло. Вы­суну­лась из во­ды зме­иная го­лова. Ра­зину­ло чу­дище свою пасть и про­шипе­ло:

— Вхо­ди не­мед­ля!

От­ве­ча­ют друж­но сы­новья Хан-Хэ­рэг­дэ-пти­цы:

— Хо­чешь есть — возь­ми и съ­ешь!

Уди­вил­ся боль­шой змей.

— Ес­ли, — го­ворит, — не хо­чет ид­ти в пасть уроч­ная жер­тва, то я вас всех ра­зом прог­ло­чу!

С эти­ми сло­вами вы­полз он из во­ды, про­си­ял зо­лотой звез­дой во всю грудь и нап­ра­вил­ся к де­реву. На­ложил Ута-Са­ган-ба­тор ка­леную стре­лу на ту­гую те­тиву и го­ворит:

— Стре­ла моя ка­леная, ес­ли мне суж­де­но уме­реть, то ле­ти в ни­куда и про­пади без вес­ти, а ес­ли мне по­бедить суж­де­но, то по­пади в зо­лотую звез­ду и про­шей зме­иное те­ло нас­квозь!

Про­гово­рил так ба­тор и выс­тре­лил. По­пала стре­ла в зо­лотую звез­ду, про­шила нас­квозь зме­иное те­ло. Упал боль­шой змей за­мер­тво, и раз­лился кру­гом ядо­витый жел­тый ту­ман.

Тог­да спус­ти­лись с ве­ток де­вять сы­новей Хан-Хэ­рэг­дэ-пти­цы и ук­ры­ли Ута-Са­ган-ба­тора вмес­те с ко­нем сво­ими крыль­ями, что­бы не по­губил их жел­тый ядо­витый ту­ман. А ког­да ту­ман рас­се­ял­ся, вы­пус­ти­ли ба­тора из ямы и ска­зали ему:

— Ты из­ба­вил нас от не­побе­димо­го вра­га и спас нам жизнь! По­дож­ди на­ших ро­дите­лей, ко­торые ско­ро воз­вра­тят­ся с охо­ты, они наг­ра­дят те­бя по-цар­ски.

От­ве­ча­ет Ута-Са­ган-ба­тор:

— Путь мой неб­лизкий, не­ког­да мне ждать. Вы, си­дящие, будь­те счас­тли­вы, си­дя на вет­вях; а я, странс­тву­ющий, пой­ду най­ду счастье в до­роге.

Го­ворят ему тог­да де­вять сы­новей Хан-Хэ­рэг­дэ-пти­цы:

— По­беж­дай сво­их вра­гов и воз­вра­щай­ся об­ратно с уда­чей!

По­ехал Ута-Са­ган-ба­тор даль­ше. Едет день, едет дру­гой, ви­дит — вы­соко в не­бе про­лете­ли Хан-Хэ­рэг­дэ-пти­цы. Про­водил их взгля­дом ба­тор. А пти­цы при­лете­ли к жел­то­му мо­рю, к сво­ему гнез­ду, уви­дали сво­их птен­цов жи­выми-нев­ре­димы­ми и спра­шива­ют их:

— Как слу­чилось, что ни од­но­го из вас не тро­нул боль­шой змей?

От­ве­ча­ют де­вять сы­новей:

— Боль­шо­го змея убил не­кий ба­тор по име­ни Ута-Са­ган.

Очень об­ра­дова­лись пти­цы Хан-Хэ­рэг­дэ то­му, что их зак­ля­тый враг на­конец-то по­беж­ден. Ста­ли они спра­шивать сво­их сы­новей, ку­да у­ехал мо­гучий ба­тор. По­каза­ли птен­цы на вос­ток, тог­да взле­тели пти­цы Хан-Хэ­рэг­дэ, дог­на­ли Ута-Са­ган-ба­тора, а дог­навши его, го­ворят:

— Каж­дый год мы при­носи­ли по де­вять я­иц, из ко­торых вы­ходи­ло по де­вять сы­новей, и где бы мы их ни пря­тали, боль­шой змей на­ходил и съ­едал на­ших птен­цов. Ты из­ба­вил нас от гря­дущих бед, по­бедив не­побе­димо­го, и за это возь­ми в по­дарок зо­лотой и се­реб­ря­ный кну­ты. Ког­да те­бе за­хочет­ся есть и пить — взмах­ни зо­лотым кну­том. Ког­да за­хочешь ко­го-ни­будь пой­мать — взмах­ни се­реб­ря­ным и ска­жи: пой­май и свя­жи!

Взял Ута-Са­ган-ба­тор по­дар­ки и по­ехал даль­ше. А две пти­цы Хан-Хэ­рэг­дэ по­жела­ли ба­тору по­беж­дать всех вра­гов на бо­гатыр­ском пу­ти и воз­вра­тились к сво­им сы­новь­ям.

Ехал Ута-Са­ган-ба­тор, ехал и при­ехал к пят­надца­ти-го­лово­му ман­гатхаю Ашу­ра-Ша­ре, жи­вуще­му в чер­ном же­лез­ном до­ме. Ос­та­новил­ся око­ло до­ма и кри­чит:

— Вы­ходи на по­еди­нок!

Вы­шел Ашу­ра-Ша­ра из до­ма и спра­шива­ет:

— Из ка­кой зем­ли, из ка­кого та­еж­но­го рас­падка при­ехал, мо­лодец, и ку­да путь дер­жишь?

От­ве­ча­ет Ута-Са­ган-ба­тор:

— При­был я с за­пад­ной сто­роны, из сво­их вла­дений. Ехал я не ку­да-ни­будь, а сра­зить­ся с то­бой, пят­надца­тиго­ловым!

Го­ворит тог­да Ашу­ра-Ша­ра, по­качи­вая все­ми пят­надцатью го­лова­ми:

— Доб­рый мо­лодец, у те­бя еще не мя­со, а мя­коть, не кос­ти, а хря­щи. По­ез­жай-ка ты об­ратно до­мой!

— Муж­чи­на от сво­его же­лания не от­ка­зыва­ет­ся, — рас­сердил­ся Ута-Са­ган-ба­тор, — волк да со­бака, вце­пив­шись и в не­посиль­ную до­бычу, не от­сту­пят­ся.

Приш­лось Ашу­ра-Ша­ре ме­рить­ся си­лами.

Слез со сво­его ко­ня Ута-Са­ган-ба­тор, бро­сил кра­сивые крас­но­шел­ко­вые по­водья на сед­ло. Обе по­лы дэ­гэла зат­кнул за по­яс, оба ру­кава за­сучил по ло­коть.

При­нялись они бо­роть­ся. Трое су­ток бо­ролись, не смог­ли одо­леть друг дру­га. Тог­да пят­надца­тиго­ловый ман­гатхай го­ворит:

— Да­вай бе­гать на­пере­гон­ки. Кто пер­вый взбе­жит на мас­ля­ный бу­гор, тот и по­бедит, а кто от­ста­нет — взой­дет на кро­вяной бу­гор и бу­дет объ­яв­лен по­беж­денным.

Так они ус­ло­вились.

Пой­мал пят­надца­тиго­ловый ман­гатхай Ашу­ра-Ша­ра сво­его крас­но-бе­лого по­роза и по­ехал ря­дом с ба­тором. Ры­сит быс­тро­ногий бе­лый конь Ута-Са­ган-ба­тора, из но­са дым ва­лит; меж­ду уша­ми ко­зел и ба­ран, бо­да­ясь, рез­вятся; на шее хо­рек и гор­ностай, вза­пус­ки бе­гая, ша­лят; на хреб­те пе­ред сед­лом кос­тер раз­ве­ден. Над кос­тром ко­телок под­ве­шен, в ко­тел­ке во­да ки­пит. На крес­тце рас­тет боль­шой кедр, на кед­ре семь­де­сят раз­ных птиц гнез­дятся, по­ют и пор­ха­ют див­ные пти­цы. На хвос­те лев с мед­ве­дем бо­рют­ся. С ко­лен зад­них ног ог­ненная ла­ва сте­ка­ет, с ко­лен пе­ред­них ног клю­чи бь­ют, а в сту­деных клю­чах ры­бы ха­ри­усы иг­ра­ют. Ута-Са­ган-ба­тор, не сле­зая с ко­ня, удит жир­ных ха­ри­усов, ва­рит их в кот­ле и ест. Гля­дя на это, стал яв­лять свое вол­шебс­тво и Ашу­ра-Ша­ра: по­кати­лись впе­реди по­роза же­лез­ные боч­ки, заг­ре­мели чер­ные боч­ки по­зади по­роза.

Пер­вым прис­ка­кал Ута-Са­ган-ба­тор на мас­ля­ный бу­гор, а пят­надца­тиго­ловый Аша­ра-Ша­ра, взой­дя на кро­вяной бу­гор, не сдал­ся. Тог­да ус­ло­вились они стре­лять друг в дру­га, стоя каж­дый на сво­ем буг­ре. Вы­пало Ута-Са­ган-ба­тору стре­лять пер­во­му. Взял он свой лук, по­ложил стре­лу на ту­гую те­тиву, на­тянул лук и го­ворит:

— Стре­ла моя ка­леная, ес­ли мне суж­де­но уме­реть, то ле­ти в ни­куда и про­пади без вес­ти, а ес­ли мне по­бедить суж­де­но, то про­шей нас­квозь ши­рокую грудь ман­гатхая!

И выс­тре­лил он, про­гово­рив зак­ли­нание. Про­гуде­ла, прос­висте­ла стре­ла, сор­вавшись с те­тивы. Взвиз­гнув, по­пала в ши­рокую грудь ман­гатхая и про­шила ее нас­квозь. По­кач­нулся сра­жен­ный Ашу­ра-Ша­ра, упал нав­зничь, да так рас­тя­нул­ся, что го­ловы свои раз­бро­сал у по­дош­вы од­ной го­ры, а но­ги рас­ки­нул у по­дош­вы дру­гой. Тог­да приз­вал он на по­мощь все свои вол­шебные си­лы, при­под­нялся, рас­сме­ял­ся и го­ворит:

— У нас­то­яще­го муж­чи­ны хва­тит си­лы, что­бы вы­дер­жать та­кое. Те­перь мой че­ред стре­лять.

С эти­ми сло­вами взял Ашу­ра-Ша­ра свой то­пор, ве­сом в во­семь­де­сят пу­дов и про­шеп­тал над ним:

— Ес­ли мне суж­де­но уме­реть, то ле­ти без це­ли и про­пади без вес­ти, а ес­ли по­бедить суж­де­но — от­се­ки го­лову Ута-Са­ган-ба­тору!

Бро­сил ман­гатхай свой смер­тель­ный сна­ряд. Зак­ру­тил­ся, за­вер­телся вось­ми­деся­типу­довый то­пор. За­гудел и по­летел в сто­рону Ута-Са­ган-ба­тора. Выс­та­вил ба­тор пе­ред со­бою чер­ный ка­мень ве­личи­ною с бы­ка. Вре­зал­ся то­пор в этот ка­мень и рас­сек его на две по­лови­ны. Пой­мал Ута-Са­ган-ба­тор то­пор за то­пори­ще, уда­рил пой­ман­ным сна­рядом по сво­ему сед­лу, сде­лав на нем глу­бокую от­ме­тину, по­дож­дал, ког­да пос­ка­чет на сво­ем крас­но-бе­лом по­розе пят­надца­тиго­ловый ман­гатхай Ашу­ра-Ша­ра, и го­ворит ему:

— Бро­сая то­пор, ме­тил ты во всад­ни­ка, а по­пал в сед­ло. Что же ты за во­ин?

От­ве­ча­ет Ашу­ра-Ша­ра:

— Не смог­ли мы по­бедить друг дру­га ору­ди­ями, име­ющи­ми ос­трия. Бу­дем ме­рить­ся си­лою плеч.

Слез тог­да Ута-Са­ган-ба­тор со сво­его ко­ня, кра­сивый крас­но­шел­ко­вый по­вод бро­сил на сед­ло, обе по­лы дэ­гэла зат­кнул за по­яс, оба ру­кава за­сучил по ло­коть.

Ста­ли по­един­щи­ки ме­рить­ся си­лою плеч, ста­ли бо­роть­ся. Там, где уп­рутся но­гой — вы­рас­та­ет крас­ная го­ра, где уп­рутся дру­гой — вы­рас­та­ет се­рая. Мел­кая крас­но­ватая пыль по до­лине клу­бит­ся, ту­маном рас­сти­ла­ет­ся.

Трое су­ток бо­ролись по­един­щи­ки, де­вять су­ток сра­жались, не мог­ли одо­леть друг дру­га. Три ме­сяца не мог­ли ос­тыть, де­вять ме­сяцев не мог­ли ус­по­ко­ить­ся, три го­да во­ева­ли, не мог­ли одо­леть друг дру­га. На чет­вертый год го­ворят:

— Ме­рясь си­лою плеч, не вы­явить нам силь­ней­ше­го, а по­тому нуж­но каж­до­му из нас раз­га­дать тай­ну ду­ши суп­ро­тив­ни­ка. Кто пер­вым за­губит вражью ду­шу, тот и по­бедит.

Пос­ле это­го пят­надца­тиго­ловый ман­гатхай Ашу­ра-Ша­ра и Ута-Са­ган-ба­тор об­ме­нялись ве­щими кни­гами «Ша­ра ху­дар».

Вы­читал Ута-Са­ган-ба­тор в ве­щей кни­ге «Ша­ра ху­дар», что у пят­надца­тиго­лово­го ман­гатхая Ашу­ра-Ша­ры три ду­ши. Од­на оби­та­ет на вос­то­ке жел­той сте­пи в об­ли­ке зо­лотог­ру­дой со­роки, прог­ла­тыва­ющей все жи­вое на рас­сто­янии со­рокад­невно­го пу­ти. Дру­гая ду­ша оби­та­ет в юго-за­пад­ном краю, где на се­ром пе­репе­лином буг­ре, в рез­ном хра­ме та­ит­ся она в об­ли­ке три­над­ца­ти пе­репе­лок. А третья ду­ша оби­та­ет в се­вер­ном краю, где зак­лю­чена она в бе­лом, как жир, кам­не, в об­ли­ке се­реб­ря­ного зай­ца.

Пят­надца­тиго­ловый ман­гатхай Ашу­ра-Ша­ра вы­читал в ве­щей кни­ге «Ша­ра ху­дар», что Ута-Са­ган-ба­тор то­же име­ет три ду­ши. Уз­нал ман­гатхай о бе­лосе­реб­ря­ном хра­ме с вось­ми­деся­тиса­жен­ной ад­ской ямой. На дне ямы глад­ко от­све­чива­ет сво­ей чер­ной по­вер­хностью озе­ро жи­вой во­ды, в ко­тором иг­ра­ют и хра­нят ду­шу Ута-Са­ган-ба­тора три боль­ших тай­ме­ня. В юго-за­пад­ном уг­лу хра­ма сто­ит стол из бе­лой кос­ти, на нем ле­жит бе­локос­тя­ная со­бака, ко­торая триж­ды ла­ет днем и триж­ды ночью, ох­ра­няя вто­рую ду­шу. Бе­лосе­реб­ря­ный зай­чик иг­ра­ет в хра­ме, все уз­на­вая и уга­дывая на­перед, — в нем третья ду­ша Ута-Са­ган-ба­тора.

Тем вре­менем подъ­еха­ли по­един­щи­ки к до­му пят­надца­тиго­лово­го Ашу­ра-Ша­ры. Ког­да от­кры­лись две­ри, уви­дал Ута-Са­ган-ба­тор де­вицу див­ной кра­соты: от пра­вой ще­ки ее све­тилась пра­вая сте­на, от ле­вой ще­ки си­яла ле­вая. Хо­дила де­вица так плав­но, слов­но тон­кая тра­ва про­рас­та­ла. Да­же и не ве­рилось, что та­кая кра­сави­ца мог­ла быть доч­кой ман­гатхая. Пос­та­вила она пе­ред Ута-Са­ган-ба­тором зо­лотой стол, уб­ра­ла вкус­ны­ми ку­шань­ями. Пос­та­вила се­реб­ря­ный стол, уб­ра­ла его креп­ки­ми ви­нами. Ута-Са­ган-ба­тор ел, как волк, гло­тал, как пти­ца. На­едал­ся до­сыта, на­пивал­ся допь­яна. Ос­та­вал­ся но­чевать у пят­надца­тиго­лово­го ман­гатхая Ашу­ра-Ша­ры.

Влю­бил­ся Ута-Са­ган-ба­тор в кра­сави­цу-дочь Ашу­ра-Ша­ры. По­забыл, за­чем при­ехал. Од­нажды го­ворит ему кра­сави­ца:

— Ты во­евал с мо­им от­цом, и не мог­ли вы одо­леть друг дру­га. Те­перь ре­шили ис­кать вражьи ду­ши, что­бы по­кон­чить с про­тив­ни­ком. Труд­ные ис­пы­тания ждут те­бя. Ник­то еще не про­ходил че­рез вла­дения зо­лотог­ру­дой со­роки, прог­ла­тыва­ющей все жи­вое на рас­сто­янии со­рокад­невно­го пу­ти. Но я дам те­бе зо­лотое коль­цо, оно спа­сет от ос­тро­го со­рочь­его клю­ва.

Вы­шел Ута-Са­ган-ба­тор на ули­цу и спра­шива­ет сво­его ко­ня:

— Кра­сави­ца-дочь Ашу­ра-Ша­ры да­ет мне в до­рогу зо­лотое коль­цо; ес­ли по­казать его зо­лотог­ру­дой со­роке, то она про­пус­тит нас жи­выми че­рез свои вла­дения. Брать мне то коль­цо или нет?

От­ве­ча­ет быс­тро­ногий бе­лый конь сво­ему хо­зя­ину:

— Не бе­ри это­го коль­ца. Дочь Ашу­ра-Ша­ры об­ма­ныва­ет те­бя. Луч­ше на ме­ня на­дей­ся.

Не взяв хва­лено­го по­дар­ка, от­пра­вил­ся Ута-Са­ган-ба­тор в сто­рону вла­дений зо­лотог­ру­дой со­роки. Ехал он, ехал и до­ехал до мест пус­тынных, мер­твых на рас­сто­янии со­рокад­невно­го пу­ти. Стал тут быс­тро­ногий бе­лый конь иг­рать да гу­деть сво­ей ут­ро­бой, вос­хва­ляя зо­лотог­ру­дую со­року. Слу­шая хва­лы в свою честь, пе­рес­та­ла со­рока гло­тать все жи­вое. На­чал тог­да быс­тро­ногий бе­лый конь хо­дить кру­гами, все бли­же и бли­же под­сту­пая к зо­лотог­ру­дой, все гром­че вос­хва­ляя ее:

— Где бы­вала, где ле­тала та­кая боль­шая, та­кая кра­сивая пти­ца? По­чему я рань­ше не ви­дел ее?!

От та­ких слов сов­сем сом­ле­ла со­рока, ста­ла но­сом кле­вать, дре­мать при­нялась. А быс­тро­ногий бе­лый конь еще пу­ще иг­ра­ет да гу­дит. Тут зо­лотог­ру­дая со­рока зас­ну­ла креп­ким сном. Подъ­ехал к ней ба­тор, от­ру­бил го­лову, рас­сек ме­чом со­рочье нут­ро, и выш­ло от­ту­да ве­ликое мно­жес­тво лю­дей, ско­та, зве­рей и птиц. Выш­ли они, бла­года­ря и бла­гос­ловляя Ута-Са­ган-ба­тора:

— По­беж­дай сво­их вра­гов и в гря­дущем! По­могай обез­до­лен­ным на сво­ем бо­гатыр­ском пу­ти!

Ста­ли лю­ди рас­хо­дить­ся в раз­ные сто­роны со сло­вами:

— Я под­данный ца­ря за­пад­ной сто­роны.

— А мне нас­тал че­ред воз­вра­тить­ся в вос­точные края.

Зве­ри раз­бе­жались по ле­сам, скот раз­брел­ся по сте­пям, воль­ные пти­цы раз­ле­телись по под­не­бесью.

А Ута-Са­ган-ба­тор сжег раз­рублен­ную зо­лотог­ру­дую со­року на кос­тре, ос­тавший­ся пе­пел раз­бро­сал бе­резо­вой ло­патой на се­вер­ную сто­рону, оси­новой ло­патой — на юж­ную.

Рас­пра­вив­шись с пер­вой ду­шой пят­надца­тиго­лово­го Ашу­ра-Ша­ры, от­пра­вил­ся Ута-Са­ган-ба­тор за три­над­цатью пе­репел­ка­ми. Ехал он, ехал и при­ехал к се­рому пе­репе­лино­му буг­ру. Толь­ко он приб­ли­зил­ся к рез­но­му хра­му, как пе­репел­ки вы­лете­ли из не­го. Тог­да Ута-Са­ган-ба­тор выз­вал силь­ный дождь. И раз­ра­зил­ся ли­вень, и по­сыпал­ся град. А по­том та­кой мо­роз сде­лал­ся, что снег по­шел, и бычьи ро­га пот­реска­лись от хо­лода. Лишь на ла­дони Ута-Са­ган-ба­тора си­яло лу­чами ма­лень­кое сол­нышко. Рас­крыл ба­тор свою ла­донь, и три­над­цать озяб­ших пе­репе­лок сле­тели к не­му, что­бы обог­реть­ся воз­ле сол­нышка. Нак­рыл их ба­тор дру­гой ла­донью. Де­сять пе­репе­лок раз­да­вил, а три ос­та­вил в жи­вых и в кар­ман спря­тал.

Ос­та­лось Ута-Са­ган-ба­тору съ­ез­дить к жел­то­му озе­ру. Ра­зыс­кал он озе­ро, а бе­лый, как жир, ка­мень дос­тать со дна не мо­жет. Тог­да на­пус­тил ба­тор та­кую жа­ру на жел­тое озе­ро, что вски­пели его во­ды и за три ме­сяца вся во­да ис­па­рилась. На­шел ба­тор бе­лый, как жир, ка­мень, а рас­ко­лоть его не мо­жет, толь­ко зря копье да меч за­тупил. Спра­шива­ет Ута-Са­ган-ба­тор сво­его ко­ня:

— Как раз­бить этот ка­мень?

От­ве­ча­ет быс­тро­ногий бе­лый конь:

— Его не ра­зобь­ешь, не рас­ко­лешь. Кинь этот ка­мень в во­нючее чер­ное озе­ро. А уж я по­кара­улю пос­леднюю ду­шу Ашу­ра-Ша­ры.

Так и сде­лал Ута-Са­ган-ба­тор. Вы­тащил он че­рез семь дней раз­мокший бе­лый ка­мень из чер­ных вод, раз­ло­мил его и вы­нул се­реб­ря­ного зай­ца.

Воз­вра­тил­ся ба­тор к пят­надца­тиго­лово­му ман­гатхаю Ашу­ра-Ша­ре и кри­чит:

— Вы­ходи на ули­цу!

Вы­шел ман­гатхай на крыль­цо с по­вязан­ной пят­надца­той го­ловой и го­ворит:

— Не мог я ехать в бо­гатыр­скую по­ез­дку, не мо­гу и сей­час сра­зить­ся с то­бой, уж боль­но силь­но го­лова бо­лит.

Тут вы­нул ба­тор из кар­ма­на трех пе­репе­лок, по­казал се­реб­ря­ного зай­ца.

— Твои? — спра­шива­ет.

— Не уби­вай ме­ня, по­щади! — взмо­лил­ся ман­гатхай. В это вре­мя выш­ла на крыль­цо кра­сави­ца-дочь Ашу­ра-Ша­ры со сло­вами:

— Не уби­вай от­ца, ес­ли лю­бишь ме­ня.

Раз­да­вил Ута-Са­ган-ба­тор од­но­го лишь зай­ца, а трех пе­репе­лок ман­гатхаю от­дал. По­терял ман­гатхай все свои злые вол­шебные си­лы, сде­лал­ся как прос­той че­ловек.

Слез Ута-Са­ган-ба­тор с ко­ня, во­шел в дом и про­жил без за­бот три дня. На чет­вертый го­ворит Ашу­ра-Ша­ра:

— По­ез­жай-ка ты к Хан-Хэ­рэг­дэ-пти­це, выр­ви из ее кры­ла пе­ро и при­вези мне. А то гла­зами я стал столь слаб, что ви­жу лишь на­писан­ное пе­ром этой пти­цы.

Пой­мал Ута-Са­ган-ба­тор ко­ня на воль­ных вы­пасах, осед­лал его и от­пра­вил­ся к Хан-Хэ­рэг­дэ-пти­це.

— Я при­ехал за пе­ром из тво­его пра­вого кры­ла, — го­ворит он ей. — А то ман­гатхай Ашу­ра-Ша­ра стал нас­толь­ко слаб гла­зами, что ви­дит лишь на­писан­ное тво­им пе­ром.

От­ве­ча­ет Хан-Хэ­рэг­дэ-пти­ца:

— Пят­надца­тиго­ловый ман­гатхай Ашу­ра-Ша­ра ду­мал, что я съ­ем те­бя, по­это­му и пос­лал на вер­ную смерть. Но ты по­бедил мо­его зак­ля­того вра­га — жел­то­го змея, и за доб­ро я пла­чу доб­ром.

С эти­ми сло­вами выр­ва­ла Хан-Хэ­рэг­дэ-пти­ца пе­ро из сво­его пра­вого кры­ла и от­да­ла Ута-Са­ган-ба­тору.

— Дер­жи его в чис­то­те, хра­ни как зе­ницу ока, — го­ворит.

Воз­вра­тил­ся Ута-Са­ган-ба­тор и про­тяги­ва­ет пе­ро ман­гатхаю. От­пря­нул Ашу­ра-Ша­ра, слов­но ожег­ся, и ру­ками за­махал:

— Уне­си ты его по­даль­ше, мне оно боль­ше не нуж­но!

Не­кото­рое вре­мя спус­тя ман­гатхай при­думал для ба­тора дру­гое ис­пы­тание:

— По­ез­жай от­сю­да на вос­ток. Там в тай­ге хо­дит боль­шой лев. Пой­май его и при­веди ко мне. Бу­ду дер­жать его вмес­то со­баки!

По­ехал Ута-Са­ган-ба­тор в тай­гу и в глу­хом рас­падке уви­дел сви­репо­го ль­ва. Тут быс­тро­ногий бе­лый конь го­ворит сво­ему хо­зя­ину:

— Не взять те­бе си­лой та­кого страш­но­го зве­ря. Толь­ко хит­рость нам мо­жет по­мочь.

Стал тут быс­тро­ногий бе­лый конь иг­рать да гу­деть сво­ей ут­ро­бой, вос­хва­ляя сви­репо­го ль­ва. Слу­шая хва­лы в свою честь, сом­лел лев. На­чал тог­да быс­тро­ногий бе­лый конь хо­дить кру­гами, все бли­же и бли­же под­сту­пая ко ль­ву. Стал лев кле­вать но­сом, зад­ре­мал, зах­ра­пел на всю тай­гу. По­дошел ос­то­рож­но Ута-Са­ган-ба­тор ко ль­ву, на­дел на ла­пы же­лез­ную цепь, на­кинул на шею дру­гую, а ль­ви­ную пасть зам­кнул боль­шим зам­ком. По­том раз­бу­дил зве­ря и при­вел его на по­воду к ман­гатхаю. При­вязав ль­ва к ко­новя­зи, во­шел ба­тор в дом и го­ворит:

— При­нимай сви­репо­го ль­ва, ко­торо­го я при­вел, как те­лен­ка, на це­поч­ке.

Вы­шел на крыль­цо Ашу­ра-Ша­ра, уви­дел при­вязан­но­го к ко­новя­зи ль­ва, да так пе­репу­гал­ся, что но­ги под­ко­сились.

— Уве­ди это­го зве­ря со дво­ра! — зак­ри­чал Ашу­ра-Ша­ра.

Не стал Ута-Са­ган-ба­тор от­во­дить ль­ва об­ратно в тай­гу, не стал его от­пускать, по­тому что от­пу­щен­ный лев мог наб­ро­сить­ся на са­мого ба­тора, на сво­его обид­чи­ка. Так и ос­тался лев при­вязан­ным к ко­новя­зи.

А че­рез не­кото­рое вре­мя зар­жал на дво­ре быс­тро­ногий бе­лый конь:

— Вы­ходи ско­рей, хо­зя­ин!

Вы­шел Ута-Са­ган-ба­тор на ули­цу и ви­дит, что быс­тро­ногий бе­лый конь ша­та­ет­ся во все сто­роны, че­тыре его ко­пыта под­ка­шива­ют­ся, оба гла­за его из глаз­ниц вы­вали­ва­ют­ся.

— Ско­рей сни­май с ме­ня сед­ло и уз­ду! — го­ворит вер­ный конь. — Из пос­ледних сил поб­ре­ду я до­мой, что­бы там, на ро­дине, сло­жить свои кос­ти.

При этих сло­вах у Ута-Са­ган-ба­тора за­капа­ли сле­зы из чис­то-чер­ных глаз, по­тек­ли сле­зы из зо­лотис­то-чер­ных глаз.

Об­няв го­лову сво­его ко­ня, за­рыдал ба­тор, от че­го за­гуде­ло вы­сокое не­бо, зат­ряслась ши­рокая зем­ля.

— С тво­ей по­мощью, — го­ворит, — по­беж­дал я сво­их вра­гов; во всем со­вето­вал­ся с то­бою; от­ку­да мне те­перь со­вета да по­мощи ждать?

— Не пе­чаль­ся, хо­зя­ин! — от­ве­ча­ет быс­тро­ногий бе­лый конь. — От хо­рошей ко­былы ро­дит­ся но­вый же­ребе­нок те­бе на ра­дость и на под­мо­гу. А ме­ня от­пусти. По­ра ид­ти на ро­дину.

Рас­седлал Ута-Са­ган-ба­тор сво­его ко­ня, раз­нуздал и от­пустил его. По­шел конь пря­мо на за­пад. По­шел спо­тыка­ясь и по­шаты­ва­ясь: то в куст ут­кнет­ся, то де­рево за­денет. Дол­го смот­рел Ута-Са­ган-ба­тор вслед пле­туще­муся еле-еле ко­ню. И по­ка смот­рел — в грудь вхо­дили от­вердев­шие чувс­тва, в ум вхо­дили бо­лез­ненные ду­мы.

Воз­вра­тив­шись в дом, сел ба­тор и го­лову по­весил. Си­дит при­горю­нив­шись. Тут кра­сави­ца-дочь Ашу­ра-Ша­ры го­ворит пе­чаль­но­му Ута-Са­ган-ба­тору:

— Смах­ни с рес­ниц сво­их сле­зы, не дер­жи на ду­ше тя­желый ка­мень, ска­жи мо­ему от­цу: «Заб­лудший че­ловек на чуж­би­не не ужи­вет­ся, со­хати­ная лыт­ка в кот­ле не по­мес­тится. По­еду-ка я до­мой!» — и про­си у не­го ко­ня зо­лотис­то-со­ловой мас­ти, да не за­будь ме­ня взять с со­бой.

На дру­гой день го­ворит Ута-Са­ган-ба­тор пят­надца­тиго-ло­вому ман­гатхаю Ашу­ра-Ша­ре:

— По­еду-ка я до­мой! Заб­лудший че­ловек на чуж­би­не не ужи­вет­ся, со­хати­ная лыт­ка в кот­ле не по­мес­тится. Дай мне ко­ня зо­лотис­то-со­ловой мас­ти, а не то возь­му его си­лой.

От­дал Ашу­ра-Ша­ра ко­ня. Дочь ман­гатхая то­же ста­ла со­бирать­ся в до­рогу. Пят­надца­тиго­ловый Ашу­ра-Ша­ра спра­шива­ет у кра­сави­цы-до­чери:

— Что с со­бою возь­мешь? По­лови­ну ли зо­лота и се­реб­ра, по­лови­ну ли ско­та мо­его?

— Не нуж­но мне ни зо­лота, ни се­реб­ра, ни та­бунов нес­метных, — от­ве­ча­ет дочь, — они толь­ко ме­шать бу­дут в даль­ней до­роге. А дай мне из сво­их сок­ро­вищ од­ну де­неж­ку, из та­буна од­но­го же­ребен­ка, из ста­да од­но­го те­лен­ка, из ота­ры яг­ненка да коз­ленка.

От­дал пят­надца­тиго­ловый ман­гатхай Ашу­ра-Ша­ра все, что про­сила дочь. Че­рез три дня пос­ле это­го Ута-Са­ган-ба­тор, сна­рядив­шись в путь-до­рогу, от­пра­вил­ся до­мой вмес­те с де­вицей-кра­сави­цей. Взя­ла она с со­бой из де­нег де­неж­ку, из та­бунов же­ребен­ка, из ста­да те­лен­ка, из ота­ры яг­ненка да коз­ленка. Толь­ко тро­нулись отъ­ез­жа­ющие в путь-до­рогу, как за яг­ненком да коз­ленком по­тяну­лись все ота­ры, за те­лен­ком все ста­да, за же­ребен­ком все та­буны, а за де­неж­кой все зо­лото и се­реб­ро пят­надца­тиго­лово­го ман­гатхая Ашу­ра-Ша­ры. Ос­тался у не­го один-единс­твен­ный крас­но-бе­лый по­роз. Вско­чил он на по­роза и ки­нул­ся вдо­гон­ку за Ута-Са­ган-ба­тором и сво­ей до­черью. Дог­нав их на пол­пу­ти, вы­молил ман­гатхай се­бе столь­ко зо­лота и се­реб­ра, столь­ко ско­та, сколь­ко бы хва­тило ему на про­пита­ние до са­мой смер­ти. По­лучив по­ложен­ное, от­пра­вил­ся Ашу­ра-Ша­ра вос­во­яси, а Ута-Са­ган-ба­тор с де­вицей-кра­сави­цей пог­на­ли свой скот даль­ше, вы­бирая та­кие гор­ные па­ди, в ко­торых бы не тес­но бы­ло нес­метным та­бунам, ста­дам да ота­рам; вы­бирая та­кие ре­ки, в ко­торых хва­тило бы во­ды ло­шадям, ко­ровам, ба­ранам да ко­зам.

Вот подъ­еха­ли к вы­сокой го­ре, у ко­торой пас­ся на во­ле бе­лый конь Ута-Са­ган-ба­тора. Вко­нец ос­лепнув, хо­дил он вдоль под­но­жия го­ры; там го­ловой уп­рется в утес, там о ска­лу спот­кнет­ся, а до­роги на ро­дину най­ти не мо­жет.

Го­ворит Ута-Са­ган-ба­тор де­вице-кра­сави­це:

— Это мой ос­лепший бе­лый конь бро­дит без пу­ти, без до­роги.

Де­вица-кра­сави­ца вы­нула из то­роков стер­лядь и го­ворит ба­тору:

— Вы­пот­ро­ши эту стер­лядь, вынь из нее ик­ру, вы­мажь той ик­рой гла­за и но­ги быс­тро­ного­го не­ког­да ко­ня.

Сде­лал Ута-Са­ган-ба­тор так, как ска­зала де­вица-кра­сави­ца, и проз­рел конь, и ок­репли его быс­трые но­ги, и стал он кра­ше преж­не­го. Об­ра­довал­ся Ута-Са­ган-ба­тор, зо­лотис­то-со­лово­го ко­ня в та­буны от­пустил, а по­том пе­реп­ра­вил­ся со всем ско­том че­рез го­ры и го­ворит де­вице-кра­сави­це:

— Я по­еду на­лег­ке впе­реди, а ты с та­буна­ми, ста­дами да ота­рами сле­дуй за мной по тем мет­кам, ко­торые я бу­ду ос­тавлять на сво­ем пу­ти. На ноч­лег ос­та­нав­ли­вай­тесь там, где бу­дет очер­чен круг на зем­ле.

Дав та­кое рас­по­ряже­ние, Ута-Са­ган-ба­тор ус­ка­кал впе­ред.

А на­до ска­зать, что в то вре­мя, ког­да Ута-Са­ган-ба­тор от­пра­вил­ся во­евать с пят­надца­тиго­ловый ман­гатха­ем Ашу­ра-Ша­рой, за­вис­тли­вый дя­дя Ха­ра-Со­тон при­ехал к ба­торо­вой же­не Ур­ма-го­хон-ха­тан и по­бо­ями и уг­ро­зами зас­та­вил ее вый­ти за се­бя за­муж, сол­гав бед­ной жен­щи­не о смер­ти Ута-Са­ган-ба­тора от ру­ки пят­надца­тиго­лово­го ман­гатхая Ашу­ра-Ша­ры. Же­нив­шись на Ур­ма-го­хон-ха­тан, за­вис­тли­вый дя­дя Ха­ра-Со­тон въ­ехал во дво­рец сво­его пле­мян­ни­ка Ута-Са­ган-ба­тора и сел на его цар­ский прес­тол. Каж­дый день он ка­тал­ся в чер­ной же­лез­ной ко­ляс­ке, в ко­торую зап­ря­гались че­тыре ка­рих ино­ход­ца. Ка­тал­ся он по чер­но­му же­лез­но­му мос­ту и не знал ни пе­чали, ни за­боты.

Въ­ехав под род­ное под­не­бесье, Ута-Са­ган-ба­тор на­дел ни­щен­ские одеж­ды, нах­ло­бучил на го­лову ды­рявую шля­пу, на­тянул на но­ги во­лося­ные чир­ки без по­дошв, встал у въ­ез­да на же­лез­ный мост и про­тянул ру­ку для по­да­яния. В это вре­мя по­явил­ся за­вис­тли­вый дя­дя Ха­ра-Со­тон, ка­тав­ший­ся по мос­ту, и бро­сил ни­щему од­ну ко­пей­ку; про­ез­жая ми­мо во вто­рой раз, бро­сил две ко­пей­ки, а в тре­тий раз — три ко­пей­ки. И в тот же миг прев­ра­тил­ся ни­щий сно­ва, у Ута-Са­ган-ба­тора, по­дошел к чер­ной же­лез­ной ко­ляс­ке, ух­ва­тил за­вис­тли­вого дя­дю Ха­ра-Со­тона за се­дые во­лосы, вы­дер­нул из по­воз­ки, как ху­дую тра­ву, и встрях­нул, как меш­ко­вину. За­вере­щал Ха­ра-Со­тон пой­ман­ным зай­чон­ком, за­виз­жал ис­пу­ган­ным коз­ленком. А Ута-Са­ган-ба­тор го­ворит:

— Мои му­ченья про­дол­жа­лись доль­ше, мои стра­данья те­бе и не сни­лись!

Пос­ле это­го при­коло­тил он за­вис­тли­вого дя­дю Ха­ра-Со­тона же­лез­ны­ми гвоз­дя­ми к де­ревян­но­му стол­бу на рос­ста­ни трех до­рог; пос­та­вил под но­гами де­ревян­ную боч­ку, а на стол­бе на­писал, что каж­дый про­ез­жий дол­жен от­ре­зать от те­ла за­вис­тли­вого дя­ди Ха­ра-Со­тона ку­сок мя­са и ки­нуть в боч­ку. А кто не ис­полнит это­го — нес­час­тлив бу­дет в не­дол­гой сво­ей жиз­ни. Пусть эта казнь пос­лу­жит на­зида­ни­ем и дру­гому мо­ему дя­де — доб­ро­поря­доч­но­му Са­рагал-ной­ону.

Рас­пра­вив­шись с за­вис­тли­вым дя­дей, Ута-Са­ган-ба­тор воз­вра­тил­ся к сво­ему двор­цу и взо­шел на крыль­цо. Ур­ма-го­хон-ха­тар, уви­дев сво­его му­жа жи­вым и нев­ре­димым, об­ра­дова­лась, об­ня­ла его и спро­сила:

— Где же ты так дол­го был, где про­падал? Уже и чер­ный слух про­шел о тво­ей ги­бели.

Рас­ска­зал ей Ута-Са­ган-ба­тор о всех сво­их по­хож­де­ни­ях, о всех сво­их злок­лю­чени­ях. И по­ка он рас­ска­зывал, Ур­ма-го­хон-ха­тан так плав­но хо­дила взад и впе­ред, слов­но тра­ва про­рас­та­ла; так плав­но сту­пала, слов­но лег­кий ве­терок зем­ли ка­сал­ся. Так рас­ха­живая, пос­та­вила она пе­ред му­жем зо­лотой стол, уб­ра­ла са­мыми вкус­ны­ми яс­тва­ми; пос­та­вила се­реб­ря­ный стол, уб­ра­ла са­мыми сыт­ны­ми яс­тва­ми. Ута-Са­ган-ба­тор ел как волк, гло­тал, как пти­ца, за­пивая до­маш­нюю пи­щу креп­ким ви­ном.

На­ел­ся ба­тор до­сыта, вы­шел во двор и от­пустил быс­тро­ного­го бе­лого ко­ня на воль­ные пас­тби­ща, на се­вер­ную сто­рону Ал­тая да на юж­ную сто­рону Хэ­хэя.

Че­рез семь дней доб­ра­лась до вла­дений Ута-Са­ган-ба­тора кра­сави­ца-дочь пят­надца­тиго­лово­го ман­гатхая Ашу­ра-Ша­ры со все­ми та­буна­ми, ста­дами да ота­рами. Же­нил­ся ба­тор на де­вице-кра­сави­це, и ста­ла она его млад­шей же­ной.

Тог­да приз­вал Ута-Са­ган-ба­тор все свои вол­шебные си­лы и пос­тро­ил с их по­мощью бе­лосе­реб­ря­ный дво­рец, в ко­тором и за­жил счас­тли­во с дву­мя прек­расны­ми же­нами.

Но од­нажды за­немог­ла стар­шая же­на, лег­ла она на ши­рокую пос­тель, уро­нила го­лову на вы­сокие по­душ­ки и го­ворит сво­ему му­жу:

— Во вре­мя тво­ей по­ез­дки к пят­надца­тиго­лово­му ман­гатхаю Ашу­ра-Ша­ре у ме­ня ро­дил­ся сын. По­бо­ялась я, что за­вис­тли­вый Ха­ра-Со­тон убь­ет его, вы­рыла под оча­гом яму глу­биною в во­семь­де­сят са­женей и спря­тала на ее дне на­шего маль­чи­ка. Ни­кому об этом не го­вори и не вы­рывай сы­на до со­рока лет. Ес­ли ему суж­де­но стать че­лове­ком, он сам вый­дет.

Ска­зала так Ур­ма-го­хон-ха­тан и умер­ла. Об­няв го­лову сво­ей же­ны, за­рыдал Ута-Са­ган-ба­тор, от это­го ры­дания за­гуде­ло под­не­бесье и зат­ряслась зем­ля.

— Со сле­пого детс­тва шед­шая ря­дом по жиз­ни под­ру­га моя умер­ла! Как жить даль­ше?! — зап­ри­читал бе­зутеш­ный ба­тор.

Пла­ча и ры­дая, про­сидел он де­вять дней, а на де­сятый встал и го­ворит:

— Ес­ли умер­ше­го жа­леть без ме­ры, то ска­зыва­ют: и нын­че ху­до, и зав­тра грех под­сте­режет.

Встал Ута-Са­ган-ба­тор, пе­ревер­нул на спи­ну свою умер­шую же­ну, пе­ред­нюю сто­рону те­ла вы­сереб­рил; сде­лав гроб зо­лотой, по­ложил в не­го по­кой­ни­цу; сверх зо­лото­го гро­ба сде­лал се­реб­ря­ный, а сверх се­реб­ря­ного — де­ревян­ный. По­том пой­мал в та­буне боль­шую бе­лую ко­были­цу, от­вез гроб к под­ножью го­ры Ан­гай-Улан,[1] при­нес ко­были­цу в жер­тву сво­им не­бес­ным бо­гам и об­ра­тил­ся к вы­сокой го­ре с мо­лит­вой:

— Го­ра моя, Ан­гай-Улан! От­крой­ся! Хо­чу по­ложить кос­ти же­ны сво­ей, что­бы в лет­нюю жа­ру им не па­рить­ся, в зим­ние хо­лода не зяб­нуть.

При этих сло­вах от­кры­лась го­ра Ан­гай-Улан, и по­ложил Ута-Са­ган-ба­тор внутрь го­ры те­ло сво­ей же­ны. А по­том вер­нулся до­мой и стал жить с млад­шей сво­ей же­ной. Жи­ли они жи­ли, и ро­дил­ся у них сын с де­сятью го­лова­ми. Ди­ву дал­ся Ута-Са­ган-ба­тор, не ду­мал он и не га­дал, что ста­нет от­цом де­сятиг­ла­вого ман­гатхая по име­ни Ан­гир-Ша­ра. Стал под­растать ре­бенок не по дням, а по ча­сам.

Тем вре­менем ми­нули сро­ки, и вы­шел из-под оча­га спря­тан­ный сын стар­шей же­ны. Взоб­рался он на вер­ши­ну се­реб­ря­ной ко­новя­зи и да­вай иг­рать, об­ра­тив­шись в трех­летне­го маль­чи­ка. Вый­дя на ули­цу, уви­дел Ута-Са­ган-ба­тор ма­лого ре­бен­ка, приз­нал в нем сво­его сы­на, снял с ко­новя­зи и унес во дво­рец.

Ста­ли два сы­на Ута-Са­ган-ба­тора рас­ти вмес­те, ста­ли пос­то­ян­но ссо­рить­ся меж­ду со­бою. При этом стар­ший сын, Бар­ба­дай-бо­хо, что вы­шел из-под оча­га, к от­цу прис­лон дер­жит, а млад­ший, де­сятиг­ла­вый, к ма­тери. Чем взрос­лее ста­нови­лись сы­новья, тем силь­нее раз­го­ралась их враж­да. На­конец стар­ший сын по­бедил де­сятиг­ла­вого ман­гатхая Ан­гир-Ша­ру в не­лег­ком по­един­ке. И вздох­нул об­легчен­но Ута-Са­ган-ба­тор и прог­нал со дво­ра свою млад­шую же­ну. У­еха­ла она к сво­ему от­цу, пят­надца­тиго­лово­му ман­гатхаю Ашу­ра-Ша­ре, а че­рез не­кото­рое вре­мя ро­дила от Ута-Са­ган-ба­тора еще од­но­го сы­на и наз­ва­ла его Ши­гиш­ке-бо­хо.

А Ута-Са­ган-ба­тор и его стар­ший сын Бар­да­бай-бо­хо жи­вут се­бе, ни о чем не ве­дая. Вот од­нажды Бар­ба­дай-бо­хо и го­ворит:

— Что-то пе­чень мою по­дер­ги­ва­ет, не ина­че как род­ню встре­чу!

Вы­шел он во двор и уви­дел на кры­ше бе­лосе­реб­ря­ного двор­ца без­за­бот­но иг­ра­юще­го маль­чи­ка. Вы­шел вслед за стар­шим сы­ном Ута-Са­ган-ба­тор, уви­дел ре­бен­ка и боль­шим умом ура­зумел, боль­шим проз­ре­ни­ем уга­дал в иг­ра­ющем маль­чи­ке сво­его сы­на от млад­шей же­ны. Хо­тел Ута-Са­ган-ба­тор снять ре­бен­ка с кры­ши, да не тут-то бы­ло, не да­ет­ся Ши­гиш­ке-бо­хо в ру­ки. Го­нял­ся за ним Ута-Са­ган-ба­тор трое су­ток, на ис­хо­де треть­их ока­зал­ся Ши­гиш­ке-бо­хо на вер­хушке се­реб­ря­ной ко­новя­зи, от­ку­да и снял его отец. Тог­да Ши­гиш­ке-бо­хо и го­ворит:

— Чу­жак на чуж­би­не не ужи­вет­ся, со­хати­ная лыт­ка в кот­ле не по­мес­тится. Не по мне стра­на ман­гатха­ев, по­это­му и при­шел я сю­да, ед­ва-ед­ва до­пытав­шись у ма­тери о тво­ем су­щес­тво­вании, отец, о до­роге в твои вла­дения.

За­жил Ута-Са­ган-ба­тор с дву­мя сы­новь­ями. Од­нажды сде­лал он три стре­лы, дал их Бар­ба­даю-бо­хо и ска­зал:

— Пус­ти эти стре­лы на три сто­роны, а по­том иди в нап­равле­нии по­лета каж­дой из них. Где най­дешь стре­лу, там об­ре­тешь и су­женую.

Взял Бар­ба­дай-бо­хо свой ту­гой лук и пус­тил стре­лы на три сто­роны. По­шел вслед за пер­вой — на­шел ее на пус­том мес­те. По­шел вслед за вто­рой — на­шел ее чуть-чуть не до­летев­шей до дво­ра ни­щей жен­щи­ны. По­шел вслед за треть­ей — на­шел ее на гни­лом бо­лоте в трех­па­лых лап­ках боль­шой ля­гуш­ки. Уди­вил­ся Бар­ба­дай-бо­хо и опе­чалил­ся:

— Не­уж­то, — го­ворит, — я, сын Ута-Са­ган-ба­тора, дол­жен же­нить­ся на ка­кой-то ля­гуш­ке? Да ме­ня же зас­ме­ют! Нет уж, луч­ше мне век хо­лос­тым хо­дить.

Ска­зав так, взял он свою стре­лу и от­пра­вил­ся до­мой. А ля­гуш­ка вос­лед:

— Ты мой су­женый и дол­жен на мне же­нить­ся.

Рас­сердил­ся Бар­ба­дай-бо­хо, от­бро­сил ля­гуш­ку но­гою в сто­рону, но она опять за свое:

— Ты мой су­женый и дол­жен на мне же­нить­ся, — а са­ма ска­чет за Бар­ба­да­ем, ни на шаг не от­ста­ет.

Так они и во дво­рец яви­лись: впе­реди Бар­ба­дай-бо­хо, а сле­дом его не­вес­та — ля­гуш­ка из гни­лого бо­лота.

Силь­но уди­вил­ся Ута-Са­ган-ба­тор, но еще боль­ше опе­чалил­ся. Пос­тро­ил он мо­лодым но­вый дво­рец, что­бы мо­лодые в нем от­дель­но жи­ли, что­бы не­вес­тка по­реже на гла­за по­пада­лась. Вот и стал жить Бар­ба­дай-бо­хо в но­вом двор­це с же­ной-ля­гуш­кой, у ко­торой бы­ла чер­ная со­бака и бе­лая ко­рова с чер­ным пят­ном на ло­пат­ке. По­селив­шись во двор­це, ус­тро­ила се­бе ля­гуш­ка гнез­до в лу­кош­ке и ле­жит в нем день и ночь.

Тем вре­менем под­рос и млад­ший сын Ши­гиш­ке-бо­хо. И ему Ута-Са­ган-ба­тор дал три стре­лы. Вы­пус­тил Ши­гиш­ке-бо­хо три стре­лы на три сто­роны и по­ехал их ра­зыс­ки­вать. Стре­лы, пу­щен­ные на вос­ток и на за­пад, упа­ли в пус­тынных мес­тах. Стре­ла же, пу­щен­ная на юг, за­цепи­лась за по­дол сред­ней до­чери Ша­жин-Но­мон-ха­на, ко­торую зва­ли Ша­ра-Сэ­сэк. Взял Ши­гиш­ке-бо­хо свою стре­лу и нап­ра­вил­ся во дво­рец. При­вязал он сво­его ко­ня к се­реб­ря­ной ко­новя­зи за кра­сивый крас­но­шел­ко­вый по­вод, во­шел в цар­ские по­кои, низ­ко пок­ло­нил­ся Ша­жин-Но­мон-ха­ну и ска­зал в честь его здра­вицу. Уса­дил Ша­жин-Но­мон-хан нез­на­комо­го гос­тя по пра­вую ру­ку и спра­шива­ет:

— Из ка­ких кра­ев при­ехал, чей бу­дешь и как те­бя зо­вут?

— При­был я с се­вер­ной сто­роны, из вла­дений Ута-Са­ган-ба­тора, ко­торо­му при­хожусь млад­шим сы­ном. Сам я спе­шил сю­да по сле­ду зя­тя, а ку­шак мой — по сле­ду сва­та.

Го­ворит Ша­жин-Но­мон-хан:

— Дав­ным-дав­но, ког­да я был мо­лодым, то слы­шал про Ута-Са­ган-ба­тора как про мет­ко­го в стрель­бе из лу­ка и быс­тро­го в скач­ке, а ка­ким наз­вать его млад­ше­го сы­на? Ес­ли ска­зан­ное про от­ца вер­но и для Ши­гиш­ке-бо­хо, то я бы хо­тел с то­бой по­род­нить­ся.

Пос­ле это­го пос­та­вили пе­ред ни­ми зо­лотой стол, луч­ши­ми ку­шань­ями угос­ти­ли; пос­та­вили се­реб­ря­ный стол, креп­ки­ми ви­нами на­по­или. А по­том приз­вал Ша­жин-Но­мон-хан трех сво­их прек­расных до­черей и го­ворит:

— Вы­бирай, Ши­гиш­ке-бо­хо, лю­бую из них.

Ука­зал Ши­гиш­ке-бо­хо на Ша­ра-Сэ­сэк, за по­дол ко­торой за­цепи­лась пу­щен­ная им стре­ла.

Че­рез три дня Ша­жин-Но­мон-хан ве­лел уда­рить в зо­лотой ба­рабан, соб­рать под­данных се­вер­ной сто­роны; уда­рить в се­реб­ря­ный ба­рабан, соб­рать под­данных юж­ной сто­роны. Мя­са на­вари­ли с го­ру, ви­на вы­пили с озе­ро. Де­вять су­ток пи­рова­ли, на де­сятые ед­ва разъ­еха­лись.

По­гос­тил Ши­гиш­ке-бо­хо у тес­тя ме­сяц, по­гос­тил дру­гой, а по­том и го­ворит:

— Чу­жак на чуж­би­не не ужи­вет­ся, со­хати­ная лыт­ка в кот­ле не по­мес­тится. По­еду-ка я до­мой.

Все по­нял Ша­жин-Но­мон-хан, не стал сво­его зя­тя за­дер­жи­вать, дал в при­даное сво­ей до­чери по­лови­ну все­го ско­та, по­лови­ну зо­лота и се­реб­ра, по­лови­ну под­данных. От­пра­вил­ся Ши­гиш­ке-бо­хо вмес­те с мо­лодой же­ной Ша­ра-Сэ­сэк во вла­дения сво­его от­ца, вы­бирая для пу­ти-до­роги та­кие па­ди, в ко­торых бы не тес­но бы­ло нес­метным та­бунам; вы­бирая для во­допоя та­кие ре­ки, в ко­торых бы хва­тило во­ды для по­дарен­но­го тес­тем ско­та. Так с шу­мом и га­мом доб­ра­лись до род­ных мест.

Об­ра­довал­ся Ута-Са­ган-ба­тор же­нить­бе млад­ше­го сы­на, пос­ле боль­шо­го пи­ра выс­тро­ил для мо­лодых от­дель­ный дво­рец, что­бы жи­ли они в нем, за­бот не зная.

Вот од­нажды при­зыва­ет Ута-Са­ган-ба­тор сво­их сы­новей. Не меш­кая, яви­лись они и спра­шива­ют:

— За­чем звал, ба­тюш­ка?

Тог­да Ута-Са­ган-ба­тор дал сво­им сы­новь­ям по кус­ку от­менно­го шел­ка и го­ворит:

— Пусть ва­ши же­ны сошь­ют мне к зав­траш­не­му дню шел­ко­вые ру­баш­ки. Да что­бы кра­сивы бы­ли и без изъ­яну!

Ра­зош­лись братья по до­мам. Мрач­ней ту­чи явил­ся до­мой Бар­да­бай-бо­хо. Же­на-ля­гуш­ка и спра­шива­ет:

— От­че­го ты та­кой пе­чаль­ный?

— Ба­тюш­ка дал нам с бра­том по кус­ку шел­ка и ве­лел сшить ру­баш­ки, да что­бы кра­сивы бы­ли и без изъ­яна, — от­ве­ча­ет Бар­ба­дай-бо­хо.

— Да­вай сю­да шелк и не пе­чаль­ся, к зав­траш­не­му дню все бу­дет го­тово, — ска­зала же­на-ля­гуш­ка, взя­ла нож­ни­цы и, не меш­кая, прис­ту­пила к ра­боте.

А Ша­ра-Сэ­сэк ре­шила под­смот­реть, как бу­дет шить ру­баш­ку стар­шая не­вес­тка-ля­гуш­ка. Заг­ля­нула Ша­ра-Сэ­сэк в ок­но и ви­дит: не­вес­тка-ля­гуш­ка взя­ла от­рез шел­ка, раз­ре­зала его на мел­кие ку­соч­ки и выб­ро­сила за дверь. По­бежа­ла Ша­ра-Сэ­сэк до­мой, из­ре­зала свой шелк на кус­ки и выб­ро­сила на ули­цу. У не­вес­тки-ля­гуш­ки все на­резан­ные и выб­ро­шен­ные кус­ки соб­ра­ла чер­ная со­бака и от­несла бе­лой ко­рове с чер­ным пят­ном на ло­пат­ке. Сже­вала ко­рова ку­соч­ки шел­ка, а вмес­то жвач­ки вып­лю­нула го­товую ру­баш­ку, сши­тую без еди­ного шва. Чер­ная со­бака от­несла ру­баш­ку сво­ей хо­зяй­ке, и та до­воль­на ос­та­лась: «Хо­рошо, — го­ворит, — сши­то!»

А у млад­шей не­вес­тки Ша­ра-Сэ­сэк шел­ко­вые ку­соч­ки ве­тер раз­нес. Не зна­ет Ша­ра-Сэ­сэк, что и де­лать. С боль­шим тру­дом наш­ла она под­хо­дящий от­рез шел­ка, кое-как сши­ла ру­баш­ку и от­да­ла му­жу.

По­ут­ру яви­лись сы­новья к Ута-Са­ган-ба­тору, по­да­ют ру­баш­ки, сши­тые не­вес­тка­ми. Взял он в ру­ки ру­баш­ку, сши­тую Ша­ра-Сэ­сэк, и го­ворит:

— Не прис­та­ло мне но­сить та­кую одеж­ду! — и от­дал ру­баш­ку дво­ровым лю­дям. А ру­коде­лие не­вес­тки-ля­гуш­ки так пон­ра­вилось Ута-Са­ган-ба­тору, что он тут же на­дел но­вую ру­баш­ку и де­вять дней ее не сни­мал. На де­сятый день приз­вал ба­тор сво­их сы­новей и го­ворит им:

— Год дли­нен мно­гими дня­ми. Но он не дол­жен быть ску­чен. Хо­чу сде­лать боль­шой пир, при­ез­жай­те на не­го со сво­ими же­нами.

Мрач­нее ту­чи при­шел до­мой Бар­ба­дай-бо­хо.

— От­че­го ты та­кой пе­чаль­ный? — спра­шива­ет его же­на-ля­гуш­ка.

— Ба­тюш­ка при­казал нам с бра­том явить­ся на пир вмес­те с же­нами. Ши­гиш­ке-бо­хо при­едет со сво­ей кра­сави­цей Ша­ра-Сэ­сэк, а мы при­едем с то­бой на пос­ме­шище.

— Не пе­чаль­ся, — го­ворит же­на-ля­гуш­ка. — Я сде­лаю так, что над на­ми не бу­дут сме­ять­ся.

При­гото­вил­ся Ута-Са­ган-ба­тор к боль­шо­му пи­ру. На­вари­ли слу­ги го­ру мя­са, при­пас­ли озе­ро ви­на. Ве­лел ба­тор уда­рить в зо­лотой ба­рабан, соб­рать под­данных се­вер­ной сто­роны; ве­лел уда­рить в се­реб­ря­ный ба­рабан, клик­нуть по­дан­ных с юга. В уроч­ный час соб­ра­лись под­данные во двор­це Ута-Са­ган-ба­тора. В чер­ной же­лез­ной ко­ляс­ке, зап­ря­жен­ной че­тырь­мя ка­рими ино­ход­ца­ми, при­ехал млад­ший сын со сво­ей же­ной Ша­ра-Сэ­сэк. Встре­тили их с боль­ши­ми по­чес­тя­ми.

Тем вре­менем же­на-ля­гуш­ка го­ворит сво­ему му­жу:

— Ты по­камест по­ез­жай один, а я при­буду сле­дом за то­бою. Ког­да нач­нется пир и сре­ди об­ще­го ве­селья и шу­ма вдруг зат­ря­сет­ся зем­ля, заг­ре­мит гром и твой отец, сос­ко­чив с тро­на, спро­сит: «От­ку­да и чье вой­ско наг­ря­нуло?» Ты ска­жи ему: «Ус­по­кой­ся, отец, это моя ля­гуш­ка на сво­ей ко­лыма­ге едет, сту­ча и гре­мя на всю ок­ру­гу».

Вот на­чал­ся бо­гатый пир. И вдруг вздрог­ну­ла зем­ля, за­гуде­ло под­не­бесье. Сос­ко­чил с тро­на Ута-Са­ган-ба­тор.

— От­ку­да и чье вой­ско наг­ря­нуло? — спра­шива­ет.

— Ус­по­кой­ся, отец, — от­ве­ча­ет Бар­ба­дай-бо­хо, — это моя ля­гуш­ка на сво­ей ко­лыма­ге едет, сту­ча и гре­мя на всю ок­ру­гу.

Толь­ко ус­пел ска­зать, как въ­еха­ла во двор бе­лосе­реб­ря­ная ко­ляс­ка, зап­ря­жен­ная че­тырь­мя бе­лыми ино­ход­ца­ми. На пе­ред­ке ку­чер си­дит, а на за­пят­ках — слу­ги в до­рогих дос­пе­хах. Выш­ла из ко­ляс­ки нес­ка­зан­ной кра­соты де­вица, пок­ло­нилась Ута-Са­ган-ба­тору.

— Не уз­на­ете свою стар­шую не­вес­тку? — спра­шива­ет.

Ди­ву дал­ся Ута-Са­ган-ба­тор, но еще боль­ше уди­вил­ся Бар­ба­дай-бо­хо. Об­ра­довал­ся он ве­ликой ра­достью то­му, что у не­го та­кая кра­сивая же­на.

Прош­ла стар­шая не­вес­тка к сто­лу, се­ла ря­дом с млад­шею. От за­рево­го све­та пра­вой ще­ки при­быв­шей кра­сави­цы ос­ве­тилась пра­вая сте­на, от ма­ково­го све­та ле­вой ще­ки — ле­вая сте­на. Стар­шая не­вес­тка ест, от гос­тей не от­ста­вая, а кос­точки в пра­вый ру­кав скла­дыва­ет; пь­ет, но боль­ше в ле­вый ру­кав вы­лива­ет. Уви­дела та­кое млад­шая не­вес­тка Ша­ра-Сэ­сэк и то­же ста­ла скла­дывать кос­ти и вы­ливать ви­но в ру­кава. Тут хлоп­нул в ла­доши Ута-Са­ган-ба­тор.

— Пусть мои не­вес­тки спля­шут! — го­ворит. Выс­ту­пила в круг сво­ею лег­кою сто­пой стар­шая не­вес­тка, да так прош­лась, что на плос­ком кам­не тра­ва про­рос­ла, на чер­ной во­де пен­ки вски­пели. Взмах­нет она пра­вой ру­кой — из ру­кава зо­лотой стол по­яв­ля­ет­ся, са­мыми раз­ны­ми яс­тва­ми ус­тавлен­ный. Взмах­нет ле­вой ру­кой — по­яв­ля­ет­ся се­реб­ря­ный стол с до­роги­ми ви­нами и слад­ки­ми за­кус­ка­ми.

Нас­та­ла оче­редь млад­шей не­вес­тки. Не ус­ту­пила она в уме­нии пля­сать, но и в этот раз пло­хую служ­бу сос­лу­жила ей страсть к под­гля­дыва­нию: взмах­ну­ла она пра­вою ру­кой — по­сыпа­лись из ру­кава кос­ти, взмах­ну­ла ле­вою — по­лилось ви­но пря­мо на го­ловы гос­тям. Сре­ди об­ще­го смя­тения вы­шел Бар­ба­дай-бо­хо ук­радкой из двор­ца, вско­чил на ко­ня и у­ехал до­мой. На­шел он в сво­ем двор­це лу­кош­ко, в ко­тором ден­но и нощ­но ле­жала его же­на-ля­гуш­ка, и сжег его.

Вот за­шуме­ло, заг­ре­мело на ули­це, воз­вра­тилась с боль­шо­го пи­ра же­на Бар­ба­дая-бо­хо. Выш­ла она из бе­лосе­реб­ря-ной ко­ляс­ки, взмах­ну­ла чер­но­шел­ко­вым плат­ком, и ра­зом ис­чезла и са­ма ко­ляс­ка, и бе­лые ино­ход­цы, и ку­чер, и слу­ги на за­пят­ках. Вош­ла же­на во дво­рец, ски­нула с се­бя цар­ские одеж­ды и сно­ва прев­ра­тилась в ля­гуш­ку. Гля­нула она ту­да, гля­нула сю­да и, не най­дя сво­его лу­кош­ка, горь­ко зап­ла­кала.

— Что же ты на­делал, не­разум­ный! Мне все­го-то три дня ос­та­валось по­быть в ля­гушачь­ем об­ли­ке. А те­перь про­щай! — ска­зала она и ис­чезла.

Пус­тился Бар­ба­дай-бо­хо на по­ис­ки сво­ей же­ны. Обой­дя пол­све­та, наб­рел он на вет­хий ша­лаш, в ко­тором жи­ла оди­нокая ни­щая жен­щи­на, и спра­шива­ет хо­зяй­ку, не ви­дала ли она его же­ну-ля­гуш­ку. От­ве­ча­ет ни­щен­ка:

— Се­год­ня ве­чером твоя же­на бу­дет ка­тать­ся в ко­ляс­ке по бе­регу чер­но­го мо­ря. Об­ра­тись в ни­щего и про­си по­да­яния. За­хочет оде­лить те­бя де­неж­кой же­на-кра­сави­ца, тог­да хва­тай ее за ру­ку и не от­пускай.

На за­кате сол­нца вы­еха­ла на бе­рег чер­но­го мо­ря бе­ло-се­реб­ря­ная ко­ляс­ка, зап­ря­жен­ная чет­веркой бе­лых ино­ход­цев. Встал Бар­ба­дай-бо­хо, пе­ре­одев­шись ни­щим, с про­тяну­той ру­кой на пес­ча­ном от­ко­се. Дож­дался он по­да­яния, вы­дер­нул свою же­ну из ко­ляс­ки, как лег­кую тра­вин­ку из зем­ли, и уже не от­пустил ее от се­бя. Вер­ну­лись они до­мой и за­жили счас­тли­во и мир­но, сре­ди мно­гочис­ленно­го и шум­но­го сво­его по­томс­тва.