Доброе сердце дороже красоты

Жил как-то на бе­регу Ти­хого До­на доб­рый ка­зак, и бы­ла у не­го лю­бимая доч­ка Гру­ня. Нек­ра­сива ли­цом бы­ла де­вуш­ка да и гор­ба­та. Еще ма­лень­кой упа­ла она с крыль­ца, уда­рилась спи­ной о сту­пень­ку, с тех пор и рос у нее горб на спи­не.

За­то сер­дце у Гру­ни бы­ло – сто лет ищи по все­му До­ну, не сы­щешь та­кого!

Уви­дит, как ста­руш­ка во­ду с тру­дом не­сет, под­бе­жит, под­хва­тит вед­ра, по­может. Не­сет ста­ричок вяз­ку дров – ша­гу лиш­не­го не даст ему сту­пить

Гру­ня: возь­мет дро­ва и са­ма до­несет ку­да на­до. Каж­до­го пут­ни­ка на­кор­мит, на­по­ит, спать уло­жит да еще в до­рож­ную сум­ку са­ла, ле­пешек по­ложит: при­годит­ся, мол, в до­роге. За всю свою жизнь ни­кого не оби­дела Гру­ня. Лю­били лю­ди де­вуш­ку за ее сер­дце доб­рое. Мать Гру­ни дав­но по­мер­ла, и ре­шил отец но­вую же­ну в дом взять.

А уж что ка­зак ре­шит, то сде­ла­ет.

При­вел он в дом же­ну но­вую, а у нее то­же доч­ка бы­ла, од­них лет с Гру­ней. Ули­той ее зва­ли.

Уж до че­го кра­сива бы­ла Ули­та! Длин­ные ко­сы, как во­роно­во кры­ло, бро­ви, слов­но стре­лы, ли­цо бе­лое, ру­мяное, са­ма строй­ная, как бе­рез­ка. Ищи та­кую кра­соту по все­му све­ту – не най­дешь.

Да бы­ло од­но ли­хо у де­вуш­ки: сер­дце у нее злое бы­ло, лю­тое. Уви­дит, бы­вало, что ста­руш­ка се­дая идет, на пал­ку опи­ра­ет­ся, еле но­ги пе­ред­ви­га­ет, по­дой­дет к ней Ули­та и ну сме­ять­ся, нас­ме­хать­ся:

– И че­го ты, ба­буш­ка, жи­вешь до сих пор, – спра­шива­ет злая де­вуш­ка. – Че­го ты до сих пор свет коп­тишь? Ко­му ты нуж­на, ста­рая?

Пос­мотрит на нее ста­руш­ка, ос­та­новит­ся, сле­зу от оби­ды ла­донью смах­нет, по­кача­ет го­ловой и пой­дет даль­ше.

А Ули­та уже к древ­не­му ста­рич­ку бе­жит, тол­кнет его, буд­то нев­зна­чай, пос­ме­ет­ся над ним.

А то пой­дет на ре­ку, пой­ма­ет ма­лень­кую рыб­ку, бро­сит ее на го­рячий пе­сок и смот­рит, как бь­ет­ся рыб­ка, за­дыха­ет­ся, от бо­ли кор­чится.

Сра­зу же нев­злю­била Гру­ню злая Ули­та. Уж как толь­ко она не из­де­валась над бед­ной Гру­ней! То за ко­су ее дер­нет, то ущип­нет боль­но, то при­вяжет по­лотен­цем к сво­ей спи­не по­душ­ку и нач­нет по­казы­вать, как гор­ба­тые хо­дят. Забь­ет­ся в тем­ный уго­лок Гру­ня, пла­чет ти­хонь­ко, ни­кому не жа­лу­ет­ся.

А ма­чеха уви­дит Гру­ню в сле­зах – и ну поп­ре­кать:

– Ах ты, лен­тяй­ка та­кая-ся­кая, толь­ко и зна­ешь, что пла­кать да ры­дать. И че­го ты не пом­решь, убо­гая?

Еще силь­нее пла­чет Гру­ня, а все мол­чит.

…В ту по­ру ка­заки вой­ну с вра­гами ве­ли, и слу­чилось так, что ехал на вой­ну ка­зак мо­лодой ми­мо до­ма их. Ос­та­новил он ко­ня и крик­нул:

– Лю­ди доб­рые, нель­зя ли у вас ко­ня на­по­ить да са­мому с до­роги от­дохнуть?

Про­ходи­ла в это вре­мя по дво­ру кра­сави­ца Ули­та, взгля­нула на ка­зака – са­поги у не­го в пы­ли, ли­цо бо­родой об­росло, кра­соты ма­ло в нем, и ска­зала:

– Нег­де у нас ко­ней при­вязы­вать, про­ходи, слу­живый, даль­ше.

А Гру­ня выс­ко­чила из ку­реня, ко­ня на­по­ила, ка­заку по­мыть­ся да­ла, чис­тое по­лотен­це при­нес­ла, от­ве­ла ка­зака в гор­ни­цу, на­кор­ми­ла, на чис­тую кро­вать спать уло­жила, а са­ма се­ла в го­ловах, си­дит – мух от­го­ня­ет.

За­любо­валась Гру­ня кра­сотой ка­зака: чуб ка­зачий на бе­лый лоб па­да­ет, от длин­ных рес­ниц тень на бе­лые ще­ки ло­жит­ся, грудь бо­гатыр­ская, как вол­на, взды­ма­ет­ся.

По­ложи­ла Гру­ня ти­хонь­ко ру­ку свою на бе­лый лоб мо­лод­ца, а ка­зак во сне взял Гру­нину ру­ку и по­цело­вал креп­ко. Ис­пу­галась Гру­ня, от­дерну­ла ру­ку, а на том мес­те, где по­цело­вал ка­зак, го­рит ру­ка, как ог­нем обож­женная. Пос­пал-пос­пал ка­зак, встал по­ут­ру, поп­ро­щал­ся с Гру­ней, сел на сво­его быс­тро­ного­го ска­куна и ум­чался.

Опять жи­вет Гру­ня в тос­ке да в оби­де, жи­вет – ни на ко­го не жа­лу­ет­ся, вспо­мина­ет час­то ка­зака-мо­лод­ца, вспо­мина­ет да горь­ко взды­ха­ет:

– Где мне, уро­дине нес­час­тной, о доб­ром мо­лод­це ду­мать? Со­баки и те бо­ят­ся смот­реть на ме­ня…

Вот год про­ходит, два про­ходят, прог­на­ли ка­заки-во­ины вра­гов с Ти­хого До­на, идет об­ратно вой­ско ка­зачье с пес­ня­ми, с шут­ка­ми-при­ба­ут­ка­ми, идет – лю­ди ра­ду­ют­ся, за­зыва­ют ка­заков доб­рой бра­ги от­ку­шать, бе­лого ка­лача от­ве­дать.

А к Гру­нино­му от­цу за­ехал са­мый глав­ный ко­ман­дир из вой­ска их. Мо­лод он был, кра­сив и очень храбр – о ге­рой­стве его уже на До­ну пес­ни пе­ли. По­шел он на вой­ну прос­тым ка­заком, а стал ко­ман­ди­ром глав­ным.

Ма­чеха Гру­нина свою доч­ку Ули­ту на­ряжа­ет, ко­сы ей зап­ле­та­ет, на ру­ки би­лези­ки – кра­сивые брас­ле­ты – на­дева­ет. Еще кра­ше ста­новит­ся Ули­та. Взгля­нешь на нее – глаз не от­ве­дешь.

А Гру­ня по­лы мо­ет, на стол ку­шанья по­да­ет, бра­гу ста­вит.

Вот се­ли все за стол, взял ко­ман­дир ка­зачий ку­бок, креп­кой браж­кой на­пол­ненный, под­нял его и по­вел та­кую речь:

– Шел я ког­да на вой­ну с во­рога­ми, при­томил­ся с до­роги да и за­шел в ку­рень ка­зац­кий от­дохнуть. Лег я спать, и прис­нился мне сон та­кой: приш­ла в гор­ни­цу де­вица, се­ла воз­ле ме­ня и си­дит, смот­рит на ме­ня, сон мой сто­рожит.

Доб­рая эта де­вица бы­ла, а ка­кая она ли­цом – не ве­даю. Креп­ко спал я тог­да и за­памя­товал. Встал я по­ут­ру, осед­лал ко­ня и у­ехал. Еду и ди­ву ди­ву­юсь:

«Ни­ког­да во мне си­лы мо­лодец­кой та­кой не бы­ло! Встре­тил бы го­ры тог­да – го­ры свер­нул. От­ку­да, ду­маю, си­ла эта бо­гатыр­ская во мне?» Повс­тре­чалась мне тог­да ста­руш­ка древ­няя, ос­та­нови­ла ме­ня и мол­ви­ла:

«Едешь ты, ка­зак, Ти­хий Дон от во­рогов за­щищать, и быть те­бе боль­шим во­ином. Ник­то те­бя не одо­ле­ет, ник­то не оси­лит. А си­ла в те­бе – от сер­дца де­вицы пе­реш­ла, от доб­ро­ты ее. За­памя­товал ты, доб­рый мо­лодец, как по­цело­вал ты ру­ку де­вицы той. А быть те­бе доб­рым му­жем де­вицы той. И най­дешь ты ее так: на пра­вой ру­ке у нее бу­дет от­ме­тин­ка, и не ис­чезнет она у нее до тех пор, по­ка ты не най­дешь свою су­женую. Луч­шей не­вес­ты не ищи, лас­ко­вое сер­дце – до­роже кра­соты».

– Ска­зала так ста­руш­ка, пок­ло­нилась и пош­ла. С тех пор и ищу я свою су­женую, нет мне в сер­дце по­коя. Най­ду ее – в но­ги пок­ло­нюсь ей за то, что си­лу она мне та­кую да­ла, и бу­дет она мне же­ною вер­ною.

По­ка го­ворил так ка­зак» вста­ла Гру­ня, выш­ла на крыль­цо, се­ла, си­дит, ду­му ду­ма­ет. Уз­на­ла она то­го ка­зака, ко­торый ей ру­ку це­ловал, а приз­нать­ся не мо­жет ему: ку­да ей та­кой доб­ру мо­лод­цу ска­зывать­ся!

Си­дит она при­горю­нив­шись, си­дит, вдруг слы­шит – Ули­та зо­вет ее. По­дош­ла к ней Гру­ня, а Ули­та спра­шива­ет:

– А че­го это у те­бя, сес­три­ца, пра­вая ру­ка всег­да пе­ревя­зана?

Сму­тилась Гру­ня, пок­расне­ла и от­ве­ча­ет:

– Ру­била я дро­ва да то­пором и уда­рила. Ни­как вот не за­жива­ет ру­ка…

А Ули­та уже до­гада­лась обо всем, злые гла­за так и бе­га­ют, сер­дце ще­мит от за­вис­ти.

– А че­го ты вста­ла из-за сто­ла, сес­три­ца? – спра­шива­ет она Гру­ню.

– Пить мне за­хоте­лось, Ули­та.

– А иди сю­да, я те­бе дам во­дицы, сес­три­ца, – го­ворит Ули­та.

По­дош­ла Гру­ня к ней, взя­ла чаш­ку с во­дой, вы­пила и упа­ла за­мер­тво: под­сы­пала ей Ули­та яду креп­ко­го, смер­тно­го.

Схва­тила ее Ули­та, от­та­щила в чу­лан, бро­сила, а са­ма сде­лала се­бе на пра­вой ру­ке та­кую же от­ме­тин­ку, ка­кая у Гру­ни бы­ла, об­мо­тала тряп­кой и пош­ла опять в гор­ни­цу.

Уви­дал ее об­мо­тан­ную ру­ку мо­лодой ка­зак, спра­шива­ет:

– А что это у те­бя, де­вица? Аль по­рани­ла где, аль ушиб­лась? По­дош­ла Ули­та к не­му и го­ворит:

– Я та са­мая де­вица, ко­торой ты ру­ку по­цело­вал. Вот и от­ме­тин­ка на ру­ке, не за­жива­ет с тех пор. За­был ты, доб­рый мо­лодец, как си­дела я око­ло те­бя, сон твой сто­рожи­ла…

Об­ра­довал­ся ка­зак, ве­лел все вой­ско свое соб­рать, свадь­бу го­товить.

Соб­ра­лись на свадь­бу во­ины, все лю­ди слу­живые, приш­ли ста­рики, ста­рухи и де­ти ма­лые. На­чал­ся тут пир го­рой.

День гу­ля­ют ка­заки, два гу­ля­ют, а на тре­тий день вхо­дит в гор­ни­цу ста­руш­ка древ­няя, во­лосы, как нит­ки се­реб­ря­ные – се­дая вся. Вош­ла, по­сохом о пол стук­ну­ла и так мол­ви­ла:

– Шла я, ста­рая, че­рез ле­са и го­ры, че­рез лу­га и паш­ни и приш­ла вов­ре­мя: не кон­чи­лась еще свадь­ба, не свер­ши­лось еще де­ло злое.

Взя­ла она ко­ман­ди­ра ка­зачь­его за ру­ку, при­вела в чу­лан, а там ле­жит Гру­ня, ли­цо у нее по­сине­ло, страш­ное ста­ло.

Брыз­ну­ла ста­руш­ка на Гру­ню жи­вой во­дой, от­кры­ла гла­за де­вуш­ка, а в гла­зах столь­ко доб­ро­ты, буд­то от са­мого сер­дца идет.

Уз­нал тут ка­зак де­вуш­ку, об­нял ее и ска­зал:

– Доб­рое сер­дце до­роже кра­соты. Бу­дешь ты же­ной мо­ей вер­ной, де­вица, бу­ду я лю­бить и жа­леть те­бя до са­мой смер­ти.

Приш­ли они в гор­ни­цу, пок­ло­нились ста­рому ка­заку, от­цу Гру­нино­му, се­ли за стол, креп­кой браж­ки вы­пили.

А ста­руш­ка по­дош­ла к Ули­те и ска­зала:

– Нель­зя с та­ким сер­дцем с людь­ми жить, злая де­вица. Бу­дешь ты от­ны­не пол­зать по дну Ти­хого До­на, и не знать те­бе ни доб­ра, ни лас­ки че­лове­чес­кой. А за то, что сме­ялась ты над го­рем люд­ским, – бу­дешь ты всег­да горб на се­бе но­сить. Ска­зала так ста­руш­ка, уда­рила ее по­сохом сво­им – и прев­ра­тилась злая Ули­та в ма­лень­кую улит­ку-гор­батку.

А по­том обер­ну­лась ста­руш­ка к Гру­не, дот­ро­нулась до нее сво­ей ру­кой и ска­зала:

– А ты, де­вица, доб­рое сер­дце, будь та­кой же кра­сивой, как и доб­рой.

И ста­ла Гру­ня та­кой кра­сави­цей, что ни в сказ­ке ска­зать, ни пе­ром опи­сать.

Об­ня­лись они с мо­лодым ка­заком, пок­ло­нились ста­руш­ке, чар­ку браж­ки креп­кой ей под­несли, спа­сибо ска­зали.

И ста­ли они с той по­ры жить-по­живать, де­тей рас­тить, да ста­рых лю­дей ува­жать.

А улит­ка-гор­батка так и пол­за­ет с тех пор по дну Ти­хого До­на да в озе­рах си­них, в ре­ках проз­рачных

Пол­за­ет и не зна­ет ни доб­ра, ни лас­ки че­лове­чес­кой.