Пристанский городок

Пос­ле ве­лико­го бун­та на Хоп­ре ос­та­лось от Прис­тан­ско­го го­род­ка од­но ров­ное да го­лое мес­то. Все ка­зачьи до­ма сол­да­ты приш­ли и нап­рах пож­гли, с чер­ною зем­лею срав­ня­ли, ка­заков, жен их и де­тей ма­лых по­били да по­разог­на­ли. А са­мое мес­то, где Прис­тан­ский го­родок сто­ял, царь от­дал Ро­ди­оно­ву, что из прос­тых ка­заков во дво­ряне выс­лу­жил­ся, а выс­лу­жил­ся тем он, что свою со­весть цар­ским во­ево­дам про­дал, вмес­те с ни­ми ста­ницы ка­зачьи ра­зорял. Как толь­ко по­лучил се­бе зем­лю Ро­ди­онов на веч­ное вла­дение, так сей­час же заг­нал на нее де­сять пар бы­ков, всю вчис­тую рас­па­хал, ямы на­копал и фрук­то­вый сад рас­са­дил. Мно­го во­ды в Хоп­ре утек­ло, мно­го лет с тех пор прош­ло. По­забы­ли ка­заки и о бун­те, и о Прис­тан­ском го­род­ке за­были, и не вся­кий то мес­то ука­жет, где он сто­ял.

Вы­рос на том мес­те, под­нялся сад, Ро­ди­оно­вым по­сажен­ный. От от­ца к сы­ну, от сы­на к вну­ку из рук в ру­ки сад пе­рехо­дил. И до се­го дня над Хоп­ром он сто­ит кра­су­ет­ся, в его во­ды гля­дит­ся. Сов­сем бы за­были ка­заки о Прис­тан­ском го­род­ке, ес­ли бы не бы­ло та­кого слу­чая с од­ним аку­лов­ским ка­заком. Ис­кал свою ло­шадь ка­зак, дол­го ис­кал, по­ка к ве­черу на нее не на­пал­ся в ба­раке, что об са­мый край Ро­ди­онов­ско­го са­да про­ходит. Ви­дит ка­зак, на са­мом дне его ло­шадь ле­жит, все но­ги пе­рело­мала, нап­рах она раз­би­лась. Спус­тился он в ба­рак, сод­рал с нее ко­жу, че­рез пле­чо се­бе ее пе­реки­нул и идет по ба­раку. Гля­нул вверх, а в кру­том пес­ча­ном об­ры­ве боль­шая-боль­шая дверь чер­не­ет­ся, из чу­гуна вся ли­тая.

При­шел ка­зак до­мой, с же­ной по­гори­лись о ло­шади, по­гори­лись и лег­ли спать. Но не спит­ся ему, все чер­ная дверь в пес­ча­ном об­ры­ве, из чу­гуна вся ли­тая, так и ме­рещит­ся. Встал ка­зак, по­ходил по ха­те, одел­ся и сам не пом­нит, как в ба­раке очу­тил­ся. Под­хо­дит к пес­ча­ному об­ры­ву, а дверь чу­гун­ная боль­шая-боль­шая нас­тежь рас­пахну­та, и воз­ле нее ка­зак в крас­ном чек­ме­не и в чер­ной па­пахе сто­ит. Че­рез пле­чо у не­го ре­мень, а на рем­не кри­вая та­тар­ская шаш­ка ви­сит. Ру­кой он ка­заку ма­шет, к се­бе его кли­чет. По­дошел к не­му ка­зак, а он его и спра­шива­ет:

– Че­го ты, ка­зак, ночью хо­дишь, в не­поло­жен­ные ча­сы по ба­раку бро­дишь?

А тот ему от­ве­ча­ет:

– Да слу­чилось у ме­ня боль­шое го­ре не­поп­ра­вимое, сва­лилась в этот са­мый ба­рак у ме­ня ло­шадь и нас­мерть раз­би­лась. А бы­ла она у ме­ня од­на, а те­перь вот я ума не при­ложу, что бу­ду де­лать. Не спит­ся мне, вот я и по ба­раку ски­та­юсь и бро­жу.

Ус­мехнул­ся ка­зак в крас­ном чек­ме­не и крас­ной па­пахе, пот­ро­гал ру­кою свою та­тар­скую кри­вую шаш­ку и го­ворит:

– Не­вели­ко же твое, ка­зак, боль­шое го­ре, и по­мочь я ему лег­ко мо­гу. Иди вот в эту дверь, – и он ука­зал на чу­гун­ную дверь, воз­ле ка­кой сто­ял, – дой­ди до пер­во­го из же­леза ко­ван­но­го сун­ду­ка и возь­ми из не­го ров­но де­сять чер­вонцев, а по­том все пря­мо иди, все пря­мо и вый­дешь на бе­лый свет. Толь­ко од­но за­пом­ни: ни­чего, че­го бы ты ни уви­дел там, кро­ме этих де­сяти чер­вонцев, не бе­ри, ру­кою ни к че­му не ка­сай­ся.

Пе­рес­ту­пил ка­зак че­рез чу­гун­ный по­рог за чу­гун­ную дверь и идет. Гля­дит, ос­матри­ва­ет­ся – по бо­кам ка­мен­ные сте­ны, в них вы­ем­ки сде­ланы, а в вы­ем­ках ка­ган­цы с ба­рань­им са­лом сто­ят го­рят. По­толок то­же ка­мен­ный, и по­лы под но­гой чут­ко то­же кам­нем мо­щены. Не пом­нит он, дол­го ли, ско­ро ли шел, толь­ко смот­рит воз­ле сте­ны же­лез­ный ко­ван­ный сун­дук сто­ит. Крыш­ка от­кры­та, и края ее блес­тят, до то­го они ос­трые, ос­трее лю­бой шаш­ки бу­дут. По­дошел ка­зак, от­счи­тал се­бе ров­но де­сять чер­вонцев, как ему ка­зак в крас­ном чек­ме­не и крас­ной па­пахе с кри­вою та­тар­ской шаш­кой при­казы­вал, в кар­ман се­бе по­ложил и по­шел пря­мо. Идет и ди­ву да­ет­ся. По сте­нам с обо­их бо­ков сун­ду­ки от­кры­тые сто­ят, а в них и се­реб­ро, и зо­лото, и жем­чуг, и са­моц­ветные кам­ни го­рят, все­ми цве­тами пе­рели­ва­ют­ся. Гля­нет ка­зак на все эти бо­гатс­тва, гла­за у не­го раз­бе­га­ют­ся, но не толь­ко что взять, тро­нуть их паль­цем не сме­ет. Так шел он, шел и не за­метил, как у се­ми дуб­ков вы­шел. При­шел до­мой ра­но ут­ром, все же­не рас­ска­зал, день­ги ей де­сять чер­вонцев по­казал и ушел сам в ста­ницу ло­шадь по­купать. К ве­черу при­вел до­мой не ло­шадь, а кар­ти­ну. Весь ху­тор соб­рался, гля­дят, ди­вят­ся, ка­заки расс­пра­шива­ют, от­ку­да он столь­ко де­нег взял. А он всем сво­им ху­тор­цам, как де­ло с ним бы­ло, рас­ска­зыва­ет – и про чу­гун­ную дверь, и про ка­зака в крас­ном чек­ме­не и чер­ной па­пахе, с кри­вою та­тар­ской шаш­кой, и про под­земный ход, кам­нем мо­щеный, и про нес­метные бо­гатс­тва, ка­кие он там в сун­ду­ках ви­дел, и про де­сять чер­вонцев, ка­кие он там в сун­ду­ках взял, и вот те­перь-то на них ку­пил он се­бе в ста­нице ло­шадь. Слу­ша­ют ка­заки его и ди­вят­ся. Толь­ко один са­мый бо­гатый в ху­торе ка­зак, по проз­ва­нию Пыр­сик, в уме все при­киды­ва­ет, на ус все мо­та­ет, как бы се­бе все те бо­гатс­тва пе­реп­ра­вить. Не ус­пел он тол­ком дос­лу­шать ка­зака, ско­рее по­бежал к тар­ха­ну, за пол­тинник что ни на есть дрян­ную кля­чу о трех ног ку­пил. При­волок, и по­ка она еще не сдох­ла, сам же ее пос­ко­рее в ба­рак спих­нул. По­том спус­тился в ба­рак, ко­жу снял и до­мой от­нес. В бе­лом пес­ча­ном об­ры­ве чер­ную дверь, из чу­гуна всю ли­тую, зап­ри­метил, и как толь­ко све­чере­ло, так явил­ся в ба­рак и хо­дит воз­ле нее, и хо­дит, вь­юном вь­ет­ся. Ни­как не дож­дется, как чер­ная дверь, из чу­гуна вся ли­тая, от­кро­ет­ся. Дол­го Пыр­сик ждал, а сво­его дож­дался: рас­пахну­лась дверь нас­тежь, и вы­шел из нее ка­зак в крас­ном чек­ме­не и в чер­ной па­пахе, че­рез пле­чо у не­го ре­мень, а на рем­не кри­вая та­тар­ская шаш­ка ви­сит, сбочь две­ри стал и сто­ит. Пос­то­ял. Пыр­си­ка уви­дал и ру­кой ма­шет, к се­бе его кли­чет. По­дошел к не­му Пыр­сик, а он его и спра­шива­ет:

– Че­го ты, ка­зак, ночью хо­дишь, в не­поло­жен­ные ча­сы по ба­раку бро­дишь?

А Пыр­сик ему спе­шит от­ве­ча­ет, сло­вами зах­ле­быва­ет­ся, сам аж­ник ду­ши не ча­ет, как бы пос­ко­рее ка­зак его за чу­гун­ную дверь пус­тил.

– Да слу­чилось у ме­ня боль­шое го­ре не­поп­ра­вимое, сва­лилась в этот са­мый ба­рак у ме­ня ло­шадь и нас­мерть раз­би­лась. А бы­ла она у ме­ня од­на, – бре­шет и сво­ей брех­ней не по­давит­ся, за­был, вид­но, что у не­го на ко­нюш­не це­лых де­сять дон­ча­ков в стой­лах сто­ит, – и те­перь вот ума не при­ложу, что бу­ду де­лать, не спит­ся мне, вот я по ба­раку ски­та­юсь и бро­жу.

Нах­му­рил­ся ка­зак в крас­ном чек­ме­не и чер­ной па­пахе, пот­ро­гал ру­кою свою кри­вую шаш­ку и го­ворит:

– Че­го же ты, тол­сто­пузый хам, от ме­ня хо­чешь? Воз­ра­довал­ся Пыр­сик и паль­цем на дверь ука­зыва­ет.

– А ты вот ме­ня ту­да вон пус­ти!…

А сам но­ровит в нее линь­ком про­ныр­нуть. Да толь­ко ка­зак в крас­ном чек­ме­не и чер­ной па­пахе с кри­вою та­тар­скою шаш­кою че­рез пле­чо нах­му­рил­ся, сош­лись у не­го бровь с бровью, и на лбу глу­бокие мор­щи­ны лег­ли.

– Ну пой­ди, дой­ди до пер­во­го из же­леза ко­ван­но­го сун­ду­ка и возь­ми из не­го ров­но де­сять чер­вонцев, а по­том все пря­мо иди, все пря­мо и вый­дешь на бе­лый свет. Толь­ко од­но за­пом­ни, ни­чего, че­го бы ты ни уви­дел там, кро­ме этих де­сяти чер­вонцев, не бе­ри, ру­кою ни к че­му не ка­сай­ся.

И ото­шел от чу­гун­ной две­ри ли­той. Ки­нул­ся в нее Пыр­сик, не пом­ня се­бя от ра­дос­ти на­рыс­ки бе­жит, чуть не спо­тыка­ет­ся. Как до­бежал до же­лез­но­го ко­ван­но­го сун­ду­ка, так и ки­нул­ся к не­му, чуть не весь в не­го улез. Обе ру­ки по лок­ти за­пус­тил, к се­бе чер­вонцы гор­стя­ми гре­бет, и толь­ко хо­тел он пер­вую горсть в кар­ман по­ложить, как при­под­ня­лась крыш­ка сун­ду­ка, по шее вда­рила и го­лову ему нап­рочь от­секла. На дру­гой день ка­заки его те­ло без го­ловы у се­ми дуб­ков наш­ли, а го­лова ря­дом на трав­ке ле­жит. На гру­ди бу­маж­ка при­леп­ле­на, а в ней все про Пыр­си­ка про­писа­но, как он дю­же бо­гатым сра­зу за­хотел стать, из вой­ско­вой каз­ны, что от всех тай­но хра­нит­ся, гор­стя­ми стал зо­лото гресть, и как он был за это на­казан. По­диви­лись, по­диви­лись ка­заки, Пыр­си­ка за клад­би­щем по­хоро­нили. И ник­то с этих пор боль­ше в ба­рак, что ря­дом с Ро­ди­оно­вым са­дом был, на том мес­те, где рань­ше Прис­тан­ский го­родок сто­ял, не пос­мел хо­дить, к чу­гун­ной две­ри ли­той приг­ля­дывать­ся. У ка­зака в крас­ном чек­ме­не и чер­ней па­пахе, с кри­вою та­тар­ской шаш­кой че­рез пле­чо, из вой­ско­вой каз­ны, что тай­но хра­нит­ся, ник­то боль­ше не ос­ме­лил­ся се­бе чер­вонцев про­сить.