Шашка-саморубка

Жи­ли бы­ли в ста­нице ка­зак с сво­ей ба­бою. Жи­ли они ни бед­но и ни бо­гато, а так се­бе, се­ред­ка на по­лови­не. Бы­ли у них три сы­на. Стар­ше­го зва­ли Пет­ром, се­ред­не­го Ни­кола­ем и мень­ше­го Ва­нюш­кой. Пер­вые два стар­ших бы­ли ум­ны­ми, а мень­шой был не так чтоб сов­сем глу­пым, а «ма­лость с при­дурью» у сво­их от­ца с ма­терью и ста­нич­ни­ков счи­тал­ся. Под­росли сы­новья, и ре­шил их ка­зак пос­ко­рее по­женить да от се­бя от­де­лить. Пусть каж­дый из них сво­им дом­ком, сво­им умом-ра­зумом по­жива­ет. Каж­дый пусть се­бе доб­ра сколь­ко ему хо­чет­ся на­жива­ет. Осенью, как по­дуб­ра­лись они со все­ми хле­бами, чис­тое зер­но в ам­ба­ры пос­сы­пали, приз­ва­ли отец с ма­терью стар­ше­го сы­на Пет­ра и го­ворят ему:

– Хо­тим мы те­бя, сын наш стар­ший Петр, же­нить да от се­бя от­де­лить, что­бы ты сво­им умом-ра­зумом по­жил, что бы ты сам се­бе доб­ра на­жил.

Пок­ло­нил­ся Петр от­цу и ма­тери в по­яс и го­ворит им:

– Спа­сибо вам, ба­тень­ка, спа­сибо вам, ма­мень­ка, что до­гада­лись, а то я сам про­сить вас об этом же ду­мал. Охо­та мне и са­мому на во­ле по­жить, пер­вым на ста­нице бо­гатым по­сев­щи­ком стать, ду­маю я у зап­ло­шав­ших ка­заков пай их в за­лог да в арен­ду брать.

В мя­со­ед оже­нили Пет­ра, от­гу­ляли свадь­бу. От­де­лили от се­бя его отец с ма­терью, и на­чал он у зап­ло­шав­ших ка­заков пай их в за­лог да в арен­ду брать, пер­вым на ста­нице бо­гатым по­сев­щи­ком стал.

Приз­ва­ли отец с ма­терью се­ред­не­го сы­на Ни­колая и го­ворят ему:

– Хо­тим мы те­бя, сын наш се­ред­ний Ни­колай, же­нить да от се­бя от­де­лить, что­бы ты сво­им умом-ра­зумом по­жил, что­бы ты сам се­бе доб­ра на­жил.

Пок­ло­нил­ся Ни­колай от­цу и ма­тери в по­яс и го­ворит им:

– Спа­сибо вам, ба­тень­ка, спа­сибо вам, ма­мень­ка, что до­гада­лись, а то я сам про­сить вас об этом же ду­мал. Охо­та мне и са­мому на во­ле по­жить, ду­маю я у си­рот да у вдов ка­зачь­их пол­паи их­ние в пол­це­ны ску­пать, пер­вым на ста­нице арен­да­тором-пе­рекуп­щи­ком стать.

На Крас­ную Гор­ку оже­нили Ни­колая, от­гу­ляли свадь­бу. От­де­лили от се­бя его отец с ма­терью, и на­чал он у си­рот да у вдов ка­зачь­их пол­паи их­ние в пол­це­ны ску­пать да втри­доро­га во­ронеж­ским арен­да­торам пе­реп­ро­давать, пер­вым на ста­нице бо­гатым арен­да­тором-пе­рекуп­щи­ком стал.

Приз­ва­ли отец с ма­терью и са­мого мень­ше­го сво­его сына Ва­нюш­ку и го­ворят ему:

– Хо­тим мы те­бя, сын наш, что ни на есть мень­шой Ва¬нюш­ка, как и тво­их брать­ев стар­ше­го Пет­ра и се­ред­не­го Ни­колая, оже­нить да от се­бя от­де­лить, что­бы ты сво­им умом-ра­зумом по­жил, что­бы ты сам се­бе доб­ра вся­кого на­жил.

– Не хо­чу я, мои ро­димые, мой ба­тень­ка, моя ма­мень­ка, же­нить­ся. Ра­но мне ка­заку с мо­лодой.же­ной сво­им дом­ком, сво­им умом-ра­зумом жить. Боль­но мне охо­та по све­ту по­гулять, сво­его счастья по­пытать, прав­ду-ма­туш­ку в гла­за всем ре­зать, най­ти Сте­пана Ти­мофе­еви­ча Ра­зина за­вет­ную шаш­ку-са­моруб­ку и всех зло­де­ев, неп­равдой жи­вущих и сла­бых си­рот да вдов ка­зачь­их оби­жа­ющих, по прав­де на¬ка­зать. От­пусти­те ме­ня на во­люш­ку воль­ную и же­нить­ся ме­ня не не­воль­те…

Осер­чал отец, усы кру­тит, снял со сте­ны на­гай­ку и не один раз ею Ва­нюш­ку по спи­не вы­тянул, по­учил. Мать же по­тихонь­ку сле­зы ро­нит, угол­ком лис­то­вого плат­ка, что­бы ка­зак ее не за­метил, гла­за ути­ра­ет. Отец Ва­нюш­ку на­гай­кой оха­жива­ет, а он все знай по-преж­не­му на сво­ем сто­ит.

– От­пусти, отец, по­еду я по све­ту гу­лять, свое счастье ис­кать да за­вет­ную шаш­ку-са­моруб­ку, что Сте­пан Ти­мофе­евич Ра­зин в Кав­каз­ских го­рах схо­ронил.

Оха­живал отец Ва­нюш­ку, оха­живал, при­томил­ся и ру­кой на не­го мах­нул:

– Ни­чего с ду­раком, вид­но, не по­дела­ешь. Дал ему ко­ня и го­ворит:

– Ну, ес­ли не хо­чешь же­нить­ся да с мо­лодой же­ной сво­им дом­ком жить, так и быть уж, от­пускаю я те­бя на все че­тыре сто­роны, по­ез­жай, по бе­лу све­ту по­гуляй да свое счастье по­ищи, по­шукай.

Об­ра­довал­ся Ва­нюш­ка. От­ца с ма­терью рас­це­ловал, сел на ко­ня и в ко­выль­ные сте­пи пос­ка­кал. Как у­ехал он, так отец о нем и ду­мать за­был, лишь мать нет-нет сле­зу о нем и уро­нит.

А Ва­нюш­ка наш едет се­бе ко­выль­ной степью. День едет, два едет, три – ни­кого-то он, ни еди­ной ду­ши в сте­пи не встре­ча­ет. Толь­ко на чет­вертый день едет и ви­дит: вы­сокая-вы­сокая сур­чи­на сто­ит на­сыпа­на, а на той сур­чи­не кор­шун схва­тил ла­пами сур­ка и де­рет, клю­вом и крыль­ями по го­лове его бь­ет, так что шерсть от не­го во все сто­роны ле­тит. Ста­ло жал­ко Ва­нюш­ке сур­ка, от­бил он у кор­шу­на его, от лю­той смер­ти из­ба­вил. По­от­дохнул су­рок ма­лость, на зад­ние лап­ки под­нялся и за­гово­рил че­лове­чес­ким го­лосом:

– Ку­да ты свой путь, доб­рый мо­лодец, дер­жишь, что по бе­лому све­ту ищешь? Рас­ска­жи мне, мо­жет быть, и я те­бе чем-ни­будь по­могу.

Го­ворит ему Ва­нюш­ка:

– Еду я, по све­ту гу­ляю, свое счастье пы­таю, прав­ду-ма­туш­ку в гла­за всем ре­зать хо­чу. Да еще я за­вет­ную Сте­пана Ти­мофе­еви­ча Ра­зина шаш­ку-са­моруб­ку най­ти хо­чу и всех зло­де­ев, неп­равдой жи­вущих, сла­бых си­рот да вдов ка­зачь­их оби­жа­ющих, по прав­де-спра­вед­ли­вос­ти на­казать ду­маю.

Выс­лу­шал су­рок Ва­нюш­ку, пон­ра­вились ему его ре­чи, и го­ворит он че­лове­чес­ким го­лосом:

– Нак­ло­ни ко мне пра­вое ухо, доб­рый мо­лодец, а я те­бе и ска­жу по­тихо­неч­ку, что­бы ник­то нас не ус­лы­шал, ник­то не уз­нал, как най­ти те­бе путь-до­рожень­ку к этой са­мой за­вет­ной шаш­ке-са­моруб­ке, что Сте­пан Ти­мофе­евич Ра­зин в Кав­каз­ских го­рах схо­ронил.

Нак­ло­нил­ся Ва­нюш­ка пра­вым ухом к сур­ку, выс­лу­шал его, каж­дое сло­во креп­ко за­пом­нил, поп­ро­щал­ся и тро­нул­ся в путь. Дол­го ли, ко­рот­ко ли ехал он, ник­то о том не зна­ет. Но вот ви­дит Ва­нюш­ка, что при­ехал он к Кав­каз­ским го­рам, ка­кие пе­ред ним, что сте­ны из бе­лого кам­ня сло­жен­ные, вста­ют, со­бою ему путь за­горо­дили. Слез с ко­ня Ва­нюш­ка, пе­шой идет, ко­ня за со­бою в по­воду ве­дет. По­дошел к го­рам и ви­дит: все так, как ему су­рок на пра­вое ухо шеп­тал. Воз­ле гор ста­рый дуб сто­ит, а от то­го ду­ба вверх до­рож­ка узень­кая-пре­узень­кая, еле-еле при­мет­ная вверх в го­ру идет, зме­ею меж­ду скал вь­ет­ся. При­вязал он ко­ня к ду­бу, а сам в го­ры по­лез. Дол­го он шел все тою до­рож­кою, по­ка не до­шел до са­мой вер­ши­ны го­ры и ви­дит в ска­ле вход в пе­щеру, воз­ле не­го ка­заки, все в крас­ное сук­но оде­тые, сто­ят – и ша­рова­ры, и чек­ме­ни, и вер­ха у ша­пок -все, как алый мак, у них на сол­нце го­рит. Сто­ят эти ка­заки на ча­сах, об­на­жен­ные па­лаши в ру­ках дер­жат. Сме­ло под¬хо­дит Ва­нюш­ка к ним и го­ворит:

– А ну-ка про­пус­ти­те ме­ня, ка­заки, мне в пе­щеру прой­ти на­доб­но.

Один ка­зак, ка­кой пос­тарше всех дру­гих был, у не­го в бо­роде уже се­дина про­бега­ла, спра­шива­ет Ва­нюш­ку:

– А за­чем те­бе на­доб­но в пе­щеру ид­ти, че­го ты там взять хо­чешь?

Ва­нюш­ка не ро­бе­ет.

– Хо­чу я там взять за­вет­ную шаш­ку-са­моруб­ку, ка­кую сам Сте­пан Ти­мофе­евич Ра­зин на ка­мен­ную стен­ку по­весил. По на­шей рус­ской зем­ле с ней про­гулять­ся, всех, кто си­рых и бед­ных оби­жа­ет, кто вдов и си­рот зас­тавля­ет сле­зы лить, кто об­ма­ном да неп­равдою жи­вет, то­го шаш­кою-са­моруб­кою су­рово на­казать.

Рас­сту­пились ка­заки мол­ча и про­пус­ти­ли его в пе­щеру. Дол­го шел Ва­нюш­ка хо­дами и пе­рехо­дами тем­ны­ми, по­ка не до­шел до пер­во­го за­ла. Во­шел в не­го, а в нем бе­лый свет сто­ит, как бы са­ма лу­на го­рит. А это не лу­на го­рит, а в за¬кро­мах вы­соких, что по сте­нам сто­ят, се­реб­ро пол­ным-пол­не­хонь­ко до са­мого вер­ха на­сыпа­но, пе­рели­ва­ет­ся. Пог­ля­дел Ва­нюш­ка на се­реб­ро, по­дивил­ся и даль­ше по­шел. Дол­го он шел хо­дами и пе­рехо­дами тем­ны­ми, по­ка не до­пел до вто­рого за­ла, во­шел в не­го, а в нем крас­ный свет сто­ит, как бы са­мо сол­нце си­яет. А это не сол­нце си­яет, а взак­ро­мах вы­соких, что по сте­нам сто­ят, зо­лото пол­ным-пол­не­хонь­ко до са­мого вер­ху на­сыпа­но, пе­рели­ва­ет­ся. Пог­ля­дел Ва­нюш­ка на зо­лото, в горсть наб­рал, с ру­ки на ру­ку пе­реки­нул, опять все до еди­ного ку­соч­ка в зак­ром ки­нул, по­дивил­ся и даль­ше по­шел. Дол­го он шел хо­дами и пе­рехо­дами тем­ны­ми, по­ка не до­шел до треть­его за­ла. Во­шел в не­го, а в нем свет, и крас­ный, и си­ний, и зе­леный, и жел­тый сто­ит, как бы са­ма ра­дуга све­тит­ся. А это не ра­дуга све­тит­ся, а в зак­ро­мах вы­соких, что по сте­нам сто­ят, са­моц­ветные кам­ни пол­ным-пол­не­хонь­ко до са­мого вер­ха на­сыпа­ны, пе­рели­ва­ют­ся. Пог­ля­дел Ва­нюш­ка на са­моц­ветные кам­ни, возь­мет ка­мень, ка­кой ему боль­ше дру­гих приг­ля­нет­ся, по­дер­жит на ла­дони, по­дер­жит и опять его в зак­ром по­ложит. Иг­рал он так с са­моц­ветны­ми кам­ня­ми, иг­рал, по­ка ему не нас­ку­чило, а как нас­ку­чило, так он и даль­ше по­шел. Дол­го он шёл хо­дами и пе­рехо­дами тем­ны­ми, по­ка не до­шел до чет­верто­го за­ла. Во­шел в не­го, а в нем в трех уг­лах тем­но­та неп­рогляд­ная, лишь в чет­вертом уг­лу свет чуть го­рит, чуть теп­лится. Приг­ля­дывал­ся Ва­нюш­ка, дол­го приг­ля­дывал­ся, по­том ви­дит, что на ка­мен­ной сте­не ви­сит шаш­ка. «Это и есть та са­мая за­вет­ная шаш­ка-са­моруб­ка, что Сте­пан Ти­мофе­евич Ра­зин на ка­мен­ную стен­ку по­весил», – ду­ма­ет он.

По­дошел к ка­мен­ной сте­не, снял шаш­ку, на се­бя на­дел и прочь из это­го за­ла по­шел. Хо­дами и пе­рехо­дами тем­ны­ми че­рез все три за­ла, в ка­ких зак­ро­ма пол­ные са­моц­ветных кам­ней, зо­лота и се­реб­ра сто­яли, про­шел, ниг­де ни в од­ном из них ни на ми­нуточ­ку не за­дер­жался, ниг­де ни­чего не взял и к вы­ходу пе­щеры вско­рос­ти по­дошел. По­дошел к ее вы­ходу и хо­тел на воль­ный свет вый­ти, как ка­заки, что с об­на­жен­ны­ми па­лаша­ми воз­ле вхо­да сто­ят, об­сту­пили его со всех сто­рон и не да­ют ему ша­гу боль­ше сту­пить, а ка­зак, ка­кой пос­тарше всех дру­гих был и у ка­кого в бо­роде уже се­дина про­бега­ла, при­казы­ва­ет Ва­нюш­ке все свои кар­ма­ны вы­вер­нуть, все что в них есть по­казать. Не за­думал­ся Ва­нюш­ка, сра­зу же все кар­ма­ны вы­вер­нул, в них у не­го дав­но уже пос­ледняя ко­пей­ка пе­реве­лась, лишь хлеб­ные крош­ки из них по­сыпа­лись. Ва­нюш­ка всег­да в кар­ма­не про за­пас кра­юшеч­ку хле­ба дер­жал, а сей­час, ког­да из пе­щеры на­зад с шаш­кой-са­моруб­кой шел, то эту пос­леднюю кра­юш­ку съ­ел. Ос­та­лись у не­го в кар­ма­не од­ни кро­шеч­ки. По­качал го­ловою ста­рый ка­зак, по­дивил­ся и спра­шива­ет Ва­нюш­ку:

– Ты во всех че­тырех за­лах, доб­рый мо­лодец, по­бывал?

– Во всех че­тырех, – от­ве­ча­ет ему Ва­нюш­ка.

– И вы­сокие зак­ро­ма до са­мого вер­ха пол­ным-пол­не­хонь­ко се­реб­ром, зо­лотом и са­моц­ветны­ми кам­ня­ми на­сыпан­ные ви­дел?

– И вы­сокие зак­ро­ма до са­мого вер­ха пол­ным-пол­не­хонь­ко се­реб­ром, зо­лотом и са­моц­ветны­ми кам­ня­ми на­сыпан­ные ви­дал, – от­ве­ча­ет ему Ва­нюш­ка.

И опять его ста­рый ка­зак пы­та­ет:

– И ни­чего ты се­бе из них не взял?

– И ни­чего се­бе из них не взял, – Ва­нюш­ка ему от­ве­ча­ет, – не за­тем я в пе­щеру хо­дил. Хо­дил я ту­да за шаш­кою-са­моруб­кою, – вот ее-то и взял. Боль­ше мне ни­чего там не на­доб­но бы­ло.

По­дивил­ся ста­рый ка­зак еще раз и го­ворит:

– Ну, вер­но, доб­рый мо­лодец, твое счастье, ни­чего с то­бою не по­дела­ешь, боль­но ты чес­тлив да спра­вед­лив. Бе­ри за­вет­ную шаш­ку-са­моруб­ку и ез­жай, ку­да те­бе хо­чет­ся; не смею я те­бя боль­ше удер­жи­вать, толь­ко ког­да с го­ры ты спус­кать­ся бу­дешь, до­рогой ми­мо про­пас­ти ид­ти, то заг­ля­ни в нее и уви­дишь там всех, кто за шаш­кою-са­моруб­кою хо­дили, но вмес­то нее из вы­соких зак­ро­мов, что ты ви­дал, кар­ма­ны се­бе на­бива­ли.

Поп­ро­щал­ся Ва­нюш­ка с ка­зака­ми и лег­ко так под го­ру по­шел. До­шел до про­пас­ти, заг­ля­нул в нее и ви­дит: все дно ее от че­лове­чес­ких кос­тей бе­ло. Ру­били го­ловы ка­заки, что сто­рожа­ми к пе­щере бы­ли прис­тавле­ны, тем, кто в нее за шаш­кой-са­моруб­кой хо­дили и сво­его сло­ва не дер­жа­ли, вмес­те с шаш­кой-са­моруб­кой и се­реб­ро, и зо­лото, и са­моц­ветные кам­ни бра­ли. Ру­били им го­ловы ка­заки и бро­сали их всех в глу­бокую про­пасть, ку­да сам чер­ный во­рон не за­лета­ет.

По­дивил­ся Ва­нюш­ка жад­ности по­гиб­ших и по­шел се­бе даль­ше. До­шел до ста­рого ду­ба, от­вя­зал ко­ня, сел и по­ехал пря­мо в род­ную ста­ницу, к се­бе на ти­хий Дон.

Едет, пес­ни се­бе под­та­наки­ва­ет, по­пева­ет, к род­ной ста­нице подъ­ез­жа­ет. Воз­ра­довал­ся он, при­обод­рил ко­ня и на ры­сях в ста­ницу въ­ехал. Ули­цей едет, к круг­ло­му до­му под же­лез­ной кры­шей подъ­ез­жа­ет. А воз­ле не­го поч­ти что все ста­нич­ные си­роты и вдо­вы сто­ят и его се­ред­не­го бра­та Ни­колая кля­нут. При­ос­та­новил Ва­нюш­ка ко­ня, сам плетью по­махи­ва­ет, ово­дов и мух с не­го сго­ня­ет, а сам спра­шива­ет:

– За что вы, вдо­вы и си­роты, мо­его се­ред­не­го бра­та Ни­колая ру­га­ете?

Вос­пла­кались все вдо­вы и си­роты.

– Да как же нам его, мо­шен­ни­ка тол­сто­мор­до­го, не ру­гать: заб­рал он у нас еще с прош­лой осе­ни зе­мель­ку, обе­щал­ся за нее поп­ла­тить­ся, а сам нам ни­кому ни еди­ной ко­пе­еч­ки не дал.

Стыд­но ста­ло Ва­нюш­ке за сво­его бра­та. Сос­ко­чил он со сво­его ко­ня, вбе­жал по по­рож­кам на па­рад­ное крыль­цо и не так ли в не­го, в крыль­цо, зас­ту­чал. Вы­шел сам его се­ред­ний брат Ни­колай, от­крыл дверь и го­ворит:

– Что ты, брат Ва­нюш­ка, бу­янишь, в две­ри ко мне бь­ешь, по­кою не да­ешь? По­жалюсь я ата­ману, у не­го и на те­бя, гля­дишь, уп­ра­ва сы­щет­ся.

А Ва­нюш­ка ему в от­вет:

– Ты бы, брат, чем ме­ня зря ру­гать, луч­ше поп­ла­тил­ся бы си­ротам и вдо­вам за их зе­мель­ку.

Еще боль­ше оз­лился брат Ни­колай на Ва­нюш­ку.

– Ишь ты, ка­кой мне указ­чик на­шел­ся, не­весть где ша­тал­ся, а те­перь ука­зыва­ешь, то­же ум­ник ка­кой сыс­кался!

Без те­бя знаю, ког­да и ко­му пла­тить на­до. А эти, – он ука­зал на си­рот и вдов, – еще с ме­ня го­дик по­дож­дут.

Хо­тел уже зат­во­рить дверь, как Ва­нюш­ка к шаш­ке-са­моруб­ке ра­зом нак­ло­нил­ся и шеп­нул ей:

– Шаш­ка-са­моруб­ка, на­кажи мо­его се­ред­не­го бра­та Ни­колая за сле­зы си­рот­ские, за оби­ды вдовьи, как са­ма зна­ешь.

Шаш­ка-са­моруб­ка из но­жен выс­ко­чила, са­ма раз­махну­лись да как вда­рит бра­та Ни­колая, и по­кати­лась его го­лова по по­рож­кам пря­мо на до­рогу. Из­ба­вила шаш­ка-са­моруб­ка си­рот и вдов ка­зачь­их от при­жимис­то­го арен­да­тора-пе­рекуп­щи­ка.

Сел Ва­нюш­ка на ко­ня и даль­ше по ста­нице едет. Вы­ехал на ста­нич­ную пло­щадь и ви­дит: на уг­лу дом круг­лый под же­лез­ной кры­шей сто­ит, ку­да боль­ше, чем у сред­не­го бра­та Ни­колая. Подъ­ез­жа­ет, а воз­ле не­го мно­го му­жиков-ла­пот­ни­ков со сво­ими ба­бами си­дят, и все они его стар­ше­го бра­та Пет­ра кля­нут. При­ос­та­новил Ва­нюш­ка ко­ня, сам плетью по­махи­ва­ет, ово­дов и мух с не­го сго­ня­ет, а сам и спра­шива­ет:

– За что вы, му­жики-ла­пот­ни­ки и ба­бы, мо­его стар­ше­го бра­та Пет­ра ру­га­ете?

Еще пу­ще му­жики-ла­пот­ни­ки и их ба­бы ра­зош­лись.

– Да как же нам его, мо­шен­ни­ка тол­сто­пузо­го, не ру­гать – все ле­то мы у не­го ра­бота­ли, хлеб уби­рали, обе­щал­ся он нам с по­жинок поп­ла­тить­ся, а сей­час вот уже осень ско­ро за­ходит, а он нам ни­кому еще ни еди­ной ко­пе­еч­ки не дал!…

Стыд­но ста­ло Ва­нюш­ке за сво­его бра­та. Сос­ко­чил он со сво­его ко­ня, вбе­жал по по­рож­кам на па­рад­ное крыль­цо и не так ли в не­го ку­лаком зас­ту­чал. Вы­шел сам его стар­шой брат Петр, от­крыл дверь и го­ворит:

– Что ты, брат Ва­нюш­ка, бу­янишь, в две­ри ко мне бь­ешь, по­коя не да­ешь? По­жалюсь я ата­ману, у не­го и на те­бя, гля­дишь, уп­ра­ва сы­щет­ся.

А Ва­нюш­ка ему в от­вет:

– Ты бы, брат, чем ме­ня зря ру­гать, луч­ше поп­ла­тил­ся бы му­жикам-ла­пот­ни­кам да ба­бам за их ра­боту тя­желую.

Еще боль­ше оз­лился брат Петр на Ва­нюш­ку.

– Ишь ты, ка­кой мне указ­чик на­шел­ся, не­весть где ша­тал­ся, а те­перь ука­зыва­ешь, то­же ум­ник ка­кой сыс­кался. Без те­бя знаю, ког­да и ко­му пла­тить на­до. А эти, – он ука­зал на му­жиков-ла­пот­ни­ков и на баб, – еще с ме­ня го­дик по­дож­дут.

Хо­тел уже зат­во­рить дверь, как Ва­нюш­ка к шаш­ке-са­моруб­ке ра­зом нак­ло­нил­ся и шеп­нул ей:

– Ша­шеч­ка-са­мору­боч­ка, на­кажи мо­его стар­ше­го бра­та Пет­ра за сле­зы бабьи, за оби­ды му­жичьи, как са­ма зна­ешь.

Шаш­ка-са­моруб­ка из но­жен выс­ко­чила, са­ма раз­махну­лась да как вда­рит бра­та Пет­ра, и по­кати­лась его го­лова по по­рож­кам, пря­мо на до­рогу. Из­ба­вила шаш­ка-са­моруб­ка му­жиков-ла­пот­ни­ков да баб от жад­но­го хо­зя­ина.

Сел Ва­нюш­ка на ко­ня и даль­ше по ста­нице едет, свер­нул в пе­ре­улок, а к не­му ста­нич­ный печ­ник Фе­дор, му­жик прос­той, навс­тре­чу идет, а за ним два ста­рика-глас­ных опи­вахи, уже ма­лость вы­пив­ши, при­вяза­лись, за ру­ки хва­та­ют, двуг­ри­вен­ный на вод­ку се­бе про­сят.

– Ты нас уважь, угос­ти, а ес­ли нам на вод­ку, Фе­дор, му­жик прос­той, не дашь, то мы те­бе, ста­рики-глас­ные, мор­ду по­колу­па­ем и реб­ра пе­рес­чи­та­ем, а ты и ру­ки от­вести не смей и тро­нуть паль­цем нас не по­думай, мы глас­ные-ста­рики, по­чет­ные ка­заки!…

Не стер­пел тут Ва­нюш­ка, ра­зом, не сле­зая с ко­ня, к шаш­ке-са­моруб­ке нак­ло­нил­ся и шеп­нул ей:

– Ша­шеч­ка-са­мору­боч­ка, на­кажи обо­их ста­риков-глас­ных, по­чет­ных ка­заков, как са­ма зна­ешь.

Шаш­ка-са­моруб­ка из но­жен выс­ко­чила, са­ма раз­махну­лась и на­чала обо­их ста­риков-глас­ных, по­чет­ных ка­заков, по спи­не и по бо­кам оха­живать. Ос­тря­ком она их не бь­ет, не ру­бит, ви­на за ни­ми не­вели­ка – ма­лая, а плаш­мя все к ним при­лега­ет. Хва­та­ют­ся ста­рики-глас­ные, по­чет­ные ка­заки, за бо­ка да за спи­ны, в го­лос кри­чат и о вод­ке за­были, а шаш­ка-са­моруб­ка их все оха­жива­ет, все учит, что­бы из му­жика они по­нап­расну ко­пей­ку на вод­ку се­бе не вы­мога­ли. По­учи­ла она их, в нож­ны вско­чила, и по­ехал Ва­нюш­ка даль­ше.

За ста­ницу вы­ехал, на Ас­тра­хан­ский шлях свер­нул и едет. Вез­де Ва­нюш­ка над неп­равдой и зло­де­ями суд свой спра­вед­ли­вый с шаш­кой-са­моруб­кой тво­рят, и не­мало зло­де­ев шаш­ка-са­моруб­ка по­руби­ла. Ба­рина Жи­вог­ло­това она за­руби­ла за то. что он с му­жиков за об­рок пос­ледние лап­ти пос­ни­мал, куп­ца-ар­шинни­ка не по­мило­вала, то­же за­руби­ла, ар­шин у не­го о пят­надца­ти вер­шков был, в ад его от­пра­вила – пусть чер­тям он там док­расна ка­леные пят­ки го­лыми ру­ками счи­та­ет. Сня­ла го­лову шаш­ка-са­моруб­ка с бо­гатея, что не по­жалел му­жика и со дво­ра за дол­ги по¬след­нюю ко­ровен­ку-бу­рен­ку кор­ми­лицу его де­тей сво­дил. И еще мно­го вся­ких зло­де­ев она по­руби­ла, вся­кой мно­го неп­равды ис­ко­рени­ла.

Слух о Ва­нюш­ке в сто­лицу, до са­мого ца­ря до­шел. Ис­пу­гал­ся царь, а ну-ка к не­му са­мому Ва­нюш­ка при­едет, в его сто­лицу гос­тем нез­ванным по­жалу­ет, во двор вой­дет, шаш­ке-са­моруб­ке шеп­нет, и нач­нет она его вер­ным слу­гам го­ловы ру­бить, а по­том и до не­го дой­дет, с не­го го­лову сни­мет, не пог­ля­дит шаш­ка-са­моруб­ка, что он царь. Ведь все лю­ди, все че­лове­ки – за каж­дым грех во­дит­ся. Нет та­кого че­лове­ка у не­го, ца­ря, что­бы ру­ки вок­руг му­жика не грел, с не­го шку­ры не сни­мал.

Соз­вал царь всех сво­их приб­ли­жён­ных к се­бе на со­вет. Ду­мали, ду­мали они, це­лый день ду­мали. Под­нялся один и го­ворит:

– Нуж­но Ва­нюш­ку уго­ворить, что­бы он к се­бе на­зад на Ти­хий Дон вмес­те со сво­ею шаш­кой-са­моруб­кой ехал.

Под­нялся дру­гой и го­ворит:

– Нет, пусть он в ту­рец­кую зем­лю луч­ше едет, там свой труд вмес­те со сво­ею шаш­кою-са­моруб­кою тво­рит, гля­дишь, ка­кую сот­ню-дру­гую ту­рок по­рубит, на­шему го­сударс­тву поль­за от это­го бу­дет. Под­нялся тре­тий и го­ворит:

– А луч­ше все­го ку­пить у Ва­нюш­ки эту шаш­ку-са­моруб­ку, а ес­ли он, ду­рак, ее не про­даст нам, то си­лою у не­го взять и в ка­мен­ную кре­пость за семь две­рей же­лез­ных, за семь зам­ков чу­гун­ных на ве­ки веч­ные за­переть, стра­жу на­деж­ную кру­гом пос­та­вить, и ни­кого к ней пусть и близ­ко не до­пус­ка­ют.

Пон­ра­вил­ся ца­рю со­вет пос­ледне­го, треть­его приб­ли­жен­но­го, и го­ворит он:

– Пра­виль­но, так дол­жно и быть, се­год­ня же я к Ва­нюш­ке сво­их вер­ных слуг пош­лю и пусть они ту шаш­ку-са­моруб­ку или ку­пят у не­го, или си­лою возь­мут. Как толь­ко шаш­ка-са­моруб­ка у них в ру­ках бу­дет, пусть не­мед­ля же ска­чут, ло­шадей не жа­ле­ют, в ка­мен­ную кре­пость ве­зут и там за семью же­лез­ны­ми две­рями, за семью чу­гун­ны­ми зам­ка­ми на ве­ки веч­ные зап­рут, стра­жу на­деж­ную кру­гом пос­та­вят, и ни­кого к ней пусть и близ­ко не до­пус­ка­ют.

На этом и по­реши­ли. В этот же день соб­ра­лись цар­ские слу­ги и к Ва­нюш­ке по­еха­ли. Дол­го ли, ко­рот­ко ли они еха­ли, на­конец при­еха­ли и ви­дят ши­рокое по­ле, а пос­ре­ди не­го сто­ит ша­тер. Воз­ле шат­ра на стуль­чи­ке Ва­нюш­ка со сво­ею шаш­кой-са­моруб­кой си­дит, а к не­му му­жич­ки со всех сто­рон сво­их зло­де­ев да обид­чи­ков по ру­ками и но­гам свя­зан­ных во­локут. И тво­рит над ни­ми Ва­нюш­ка со сво­ею шаш­кой-са­моруб­кой свой ско­рый суд и быс­трую рас­пра­ву. Так и свер­ка­ет шаш­ка са­моруб­ка на сол­нце, так и ле­тят на зем­лю да в сто­роны зло­дей­ские го­ловы, не ща­дит их и не ми­лу­ет шаш­ка-са­моруб­ка. Оро­бели дю­же слу­ги цар­ские, та­кое де­ло уви­дев, хо­дуном у них ру­ки за­ходи­ли, но де­лать не­чего, пош­ли они к шат­ру. По­дош­ли к Ва­нюш­ке и низ­ко ему в но­ги кла­ня­ют­ся и го­ворят:

– Пос­лал нас к те­бе ве­ликий царь-го­сударь, хо­чет он у те­бя за­вет­ную шаш­ку-са­моруб­ку ку­пить, что­бы ему спо­соб­нее бы­ло свой суд и рас­пра­ву над людь­ми тво­рить. Че­го хо­чешь за нее про­си – все да­дим.

Поп­ра­вил Ва­нюш­ка на го­лове у се­бя со­боле­вую шап­ку, бро­вями чер­ны­ми по­вел и го­ворит слу­гам цар­ским:

– Ска­жите сво­ему ца­рю, что за­вет­ная шаш­ка-са­моруб­ка неп­ро­даж­ная, и це­ны она не име­ет. А что ка­са­ет­ся до су­да, так мы без его ца­ревой по­мощи уп­равля­ем­ся, ско­ро всех с му­жич­ка­ми зло­де­ев да обид­чи­ков, во всем царс­тве, во всем го­сударс­тве на­шем вко­нец из­ве­дем.

Че­го толь­ко не су­лили слу­ги цар­ские Ва­нюш­ке, он их и слу­шать не хо­чет, бе­лое ли­цо от них в сто­рону от­во­рачи­ва­ет. И го­ры они ему зо­лота су­лили, и ки­сель­ные бе­рега и ре­ки мо­лоч­ные, и по­луцарс­тва ве­лико­го в об­мен за шаш­ку-са­моруб­ку да­вали – ни­чего не бе­рет, а их и слу­шать не хо­чет. Ви­дят слу­ги цар­ские, что не уго­ворить им Ва­нюш­ку, не от­даст он им шаш­ку-са­моруб­ку, ни за ка­кие бла­га не про­меня­ет, а с пус­ты­ми ру­ками, с та­ком, к ве­лико­му сво­ему ца­рю-го­суда­рю ехать им бо­яз­но, под сер­ди­тую ру­ку по­падешь – не по­милу­ет. Си­лой брать шаш­ку-са­моруб­ку то­же нель­зя, ска­жет ей Ва­нюш­ка, од­но лишь сло­веч­ко шеп­нет, и она их всех нап­рах по­рубит, не пос­мотрит, что они ве­лико­го ца­ря-го­суда­ря вер­ные слу­ги. И по­реши­ли они нем­но­го по­дож­дать, на ши­роком по­ле по­быть и шаш­ку-са­моруб­ку у Ва­нюш­ки хит­ростью взять. Рас­ки­нули они свой ша­тер воз­ле Ва­нюш­ки­на с под­ветрен­ной сто­роны, дож­да­лись ве­чера, раз­ве­ли кос­тер и в боль­шом ка­зан­ке се­бе ку­леш с са­лом ва­рят. На­вари­ли, на­елись и воз­ле кос­тра пу­зами квер­ху ле­жат. Дож­да­лись, ког­да Ва­нюш­ка спать в сво­ем шат­ре лег, бро­сили в кос­тер они зелья, от ка­кого че­ловек па­мять и ум свой те­ря­ет. Го­рит зелье в кос­тре, чер­ным ды­мом под­ни­ма­ет­ся, и не­сет его ве­тер на Ва­нюш­кин ша­тер. По­мути­лась у Ва­нюш­ки го­лова, па­мять и ум нап­рочь от­шибло. По­валил­ся он го­ловою сво­ею на по­душ­ку в бес­па­мятс­тве. Это­го толь­ко и жда­ли слу­ги цар­ские, ки­нулись они, как го­лод­ные вол­ки, в Ва­нюш­кин ша­тер, сор­ва­ли с не­го шаш­ку-са­моруб­ку, спря­тали ее пос­ко­рее, а са­мого за­кова­ли в креп­кие же­лез­ные це­пи. При­вез­ли Ва­нюш­ку в сто­лицу к ца­рю. Пог­ля­дел царь с вы­соко­го сво­его крыль­ца на Ва­нюш­ку, мах­нул бе­лым пла­точ­ком – раз мах­нул, два и в тре­тий раз мах­нул. Схва­тили тут Ва­нюш­ку цар­ские слу­ги под его ру­ки бе­лые, сор­ва­ли с не­го всю одеж­ду и по­тащи­ли на го­род­скую пло­щадь, где сто­яли два стол­ба с пе­рек­ла­диной, ка­кими по­жало­вал царь доб­ро­го мо­лод­ца. При­нял смерть Ва­нюш­ка, как ка­заку по­доба­ет: гла­зом не мор­гнул, бровью не по­вел.

А шаш­ку-са­моруб­ку, как царь при­казал, его вер­ные слу­ги не­мед­ля в ка­мен­ную кре­пость от­везли, кру­гом нее стра­жу на­деж­ную пос­та­вили и ни­кого ни еди­ной ду­ши к ней близ­ко не до­пус­ка­ют. Так и ле­жала за­вет­ная Сте­пана Ти­мофе­еви­ча Ра­зина шаш­ка-са­моруб­ка за семью две­рями же­лез­ны­ми, за семью зам­ка­ми чу­гун­ны­ми.