Степан, Григорий и Елена прекрасная

В не­кото­ром царс­тве, в не­кото­ром го­сударс­тве — имен­но в том, в ко­тором мы жи­вём — про­тив не­ба на зем­ле, на ров­ном мес­те, как на бо­роне, жил-был ста­рик со ста­рухой. У них был сын; его зва­ли Алек­се­ем. Ког­да он вы­рос, то у не­го отец по­мер. Вот он ма­тери и стал го­ворить: «Ма­монь­ка, пус­ти ме­ня, я пой­ду счастье ис­кать!» — Он по­шел.
Идёт ле­сом. И по­пада­ет­ся ему из­ба но­вая. За­ходит он в эту из­бу и ос­та­нав­ли­ва­ет­ся но­чевать. Ви­дит ночью: вы­ходит из за­пад­ни вер­блюд, весь мед­ный; по­том он пос­то­ял, пос­то­ял и ушел. И че­рез нес­коль­ко вре­мя вы­ходит со­хатый, весь се­реб­ря­ный; этот со­хатый пос­то­ял, пос­то­ял и ушел то­же са­моё. Че­рез нес­коль­ко вре­мени вы­ходит мед­ведь, весь зо­лотой; пос­то­ял, пос­то­ял, то­же ушел.
Он ду­ма­ет: «Что, — го­ворит, — это мне ви­дение? Или на са­мом де­ле счастье мое?» — При­ходит до­мой и го­ворит ма­тери: «Вот, ма­ма, я ви­дел, — го­ворит, — во сне та­кие-то сны. Пер­вый, — го­ворит, — сон: вер­блюд, — го­ворит, — весь мед­ный, — го­ворит. — Вто­рой, — го­ворит, — сон: со­хатый весь се­реб­ря­ный. А тре­тий сон ви­дел: мед­ведь весь, — го­ворит, — зо­лотой». — Вот мать ему и го­ворит: «Ну, вер­но, — го­ворит, — ваш сон обе­ща­ет ва­ше бо­гатс­тво».
От них не­пода­лёку в го­роде жил во­рожец. И вот она его по­сыла­ет к во­рож­цу это­му во­рожить. Он по­ехал под ве­черок и пе­ре­ехать не ус­пел до­рогу. И ос­та­новил­ся у од­ной ста­руш­ки пе­рено­чевать. Эта ста­руш­ка ста­рая; у ней вну­чок был лет так 13-ти. Вну­чок и го­ворит: «Ты, — го­ворит, — ку­да, мо­лодец уда­лый?» — «Я, — го­ворит, — по­ехал во­рожить; вот та­кие-то сны ви­дел: пер­вый сон — вер­блюд весь мед­ный, вто­рой сои — со­хатый весь се­реб­ря­ный, а тре­тий сон, — го­ворит, — мед­ведь весь зо­лотой».
Этот маль­чу­ган ему и го­ворит: «Ты, — го­ворит, — при­едешь во­рожить, те­бе этот во­рожец вы­воро­жит; и ты ему от­да­вай, — го­ворит, — пер­вое счастье, а он у вас бу­дет про­сить пос­леднее счастье».
Вот он при­ехал к это­му во­рож­цу. Во­рожец ему вы­воро­жил, что «это, — го­ворит, — твое счастье! Ког­да при­едешь до­мой, иди в эту из­бушку но­чевать. На вот, я те­бе дам па­лоч­ку — бей этой па­лоч­кой на­от­машку».
При­ехал до­мой и по­шел он но­чевать в эту из­бушку. Спит. И вы­ходит пер­вый вер­блюд, весь мед­ный. По­нуж­нул он его на­от­машку, вер­блюд весь рас­сы­пал­ся. Вто­рой вы­ходит со­хатый; он это­го по­нуж­нул, и этот рас­сы­пал­ся. Тре­тий вхо­дит мед­ведь, весь зо­лотой; этот мед­ве­дя по­нуж­нул, он рас­сы­пал­ся.
И вот он не ве­лел до не­го брать — до­куль этот во­рожец не при­едет к не­му. Во­рожец к не­му при­ез­жа­ет: «Я те­бе, — го­ворит, — вы­воро­жил! Сей­час, — го­ворит, — мое бу­дет третье счастье!» — Сте­пан (Алек­сей) ему го­ворит: «Нет, — го­ворит, — ва­ше бу­дет пер­вое счастье, по­тому что вы вы­воро­жили». — И тот взял пер­вое счастье.
По­ехал до­мой и за­ехал как раз к этой ста­руш­ке. И спра­шива­ет ста­руш­ку: «Ты, — го­ворит, — что, од­на, ста­руш­ка, жи­вешь? Или сы­новья есть?» — «У ме­ня, — го­ворит, — сы­новей нет. Вну­чок, — го­ворит, — есть; ушел на ре­ку по ни­точ­ке гля­дечя». — Он и спра­шива­ет: «Это что, — го­ворит, — та­кое: по ни­точ­ке в во­ду гля­дечя?.. Ты, — го­ворит, — про­дай мне это­го внуч­ка!» — Ста­руш­ка: «По­купай!» — го­ворит. — «А сколь, — го­ворит, — за не­го возь­мешь?» — «А вот, — го­ворит, — за­вали все­го по но­гам день­га­ми, тог­да я от­дам его».
Вот он его за­вали­вал день­га­ми и за­валил по гру­дям. Он и спра­шива­ет: «Чё, — го­ворит, — ба­буш­ка, бу­дет те­бе это­го на век или нет?» — го­ворит. — «О! — го­ворит, — ди­тят­ко, те­бе, — го­ворит, — на век не про­жить! Не то ли мне! Мне, ста­руш­ке, мно­го ли на­до?» — «Ну, — го­ворит (вну­чек), — ба­буш­ка, сей­час до сви­дания! Мне с то­бой не ви­дать­ся: я знаю, что он ме­ня да­лёко уве­зёт».
Ну, он его увез к се­бе. И спра­шива­ет от­ца: «Ку­да мы это­го маль­чи­ка ста­нем де­вать?» — Отец го­ворит: «В ко­нюхи!» — Он жи­вёт в ко­нюхах. Ему при­ез­жа­ют, к это­му во­рож­цу, во­рожить. Он (маль­чик) впе­ред им рас­ска­зывать: «Де­лай­те так-то!» И он (во­рожец) уз­нал, что ему до­ходу ма­ло че­рез это­го маль­чи­ка. Тог­да он от­цу стал жа­ловать­ся, что че­рез это­го маль­чи­ка ему до­ходу нет.
Тог­да он ве­лел его по­садить в стол­бец. Его зак­ла­ли в стол­бец и да­вали че­рез два дня в тре­тий пи­щи, что­бы он, зна­чит, не по­мер.
Этой ста­ло жал­ко, их­ной до­чери; она ста­ла ему по­наши­вать (днем там, все уй­дут). Хо­дила ту­да, хо­дила, по­том ве­лела сде­лать ту­да под­ход под стол­бец, что­бы он ночью имел сво­боду. Вот он днем си­дит, а ночью вы­ходит на во­лю, к во­рож­цу во дво­рец. Ну ког­да вый­дет, они попь­ют чай­ку, и он опять ко дню уби­ра­ет­ся в стол­бец.
Этот во­рожец, при­вёз ко­торый его, он по­ехал сва­тать Еле­ну Прек­расную, в дру­гое царс­тво. Ког­да у­ехал, он ночью вы­шел (из стол­бца); чай пи­ли, она ему ста­ла рас­ска­зывать: «Вот, — го­ворит, — мой брат у­ехал в дру­гое царс­тво сва­тать се­бе не­вес­ту». Он и го­ворит: «Ему жи­вому от­толь не при­ехать! Там, — го­ворит, — кру­гом ка­мен­ная сте­на, на сте­не тын, на этом ты­ну все го­ловы че­ловечьи си­дят; на од­ной ты­нин­ке нет — тут его го­лова бу­дет».
Тог­да сес­тре жал­ко сде­лалось сво­его бра­та. Ста­ла его про­сить: «По­соби, — го­ворит, — ему!»
Он на сле­ду­ющую ночь ве­лел ей при­пас­ти ко­ня, сед­ло, как сле­ду­ет все об­седлать, и нес­коль­ко там де­нег. И вот, он вы­шел ночью, она при­вела ему ко­ня; он и по­ехал на этом ко­не. И дос­тиг его до­рогой.
Он его стал спра­шивать: «Ку­да, — го­ворит, — мо­лодец уда­лой, еде­те?» — «Я, — го­ворит, — еду вот в та­кое-то царс­тво, сва­тать, — го­ворит, — Еле­ну Прек­расную… А вы, — го­ворит, — ку­да про­ез­жа­ете?» — «Да я, — го­ворит, — в тот же го­род еду». — «Дак по­едем­те, — го­ворит, — вмес­те!» — И они ста­ли путь дер­жать вмес­те.
И тог­да они один дру­гого ста­ли спра­шивать: «Те­бя как зо­вут?» — «Сте­паном». — «А вас, — го­ворит, — как?» — «А ме­ня зо­вут Гри­горь­ем». — При­еха­ли они в тот го­род, в ко­торый им нуж­но бы­ло, и ста­ли на пос­то­ялый двор; и взя­ли тут осо­бую ком­на­ту: «Тут все-та­ки жить, — го­ворит, — при­дет­ся див­но вре­мени!»
Ког­да ночью лег­ли спать Гри­горий и Сте­пан, то Сте­пан об­вернул­ся му­хой и по­летел ис­кать, где на эту Еле­ну Прек­расную шь­ют платье раз­ное. Ну, ра­зуз­нал эти платья, где их шь­ют. Ут­ром вста­ют, и го­ворит Гри­горию: «Ай­да, — го­ворит, — Гри­горий, иди ко сво­ей не­вес­тке! Что, — го­ворит, — там ска­жут?»
При­ходит он к не­вес­те. Она ему и го­ворит: «Вот вы, — го­ворит, — мне спер­во­нача­ла сшей­те са­рафан нек­ро­ёный и не­реза­ный!» — го­ворит. — Он при­шел и го­ворит Сте­пану: «Вот, — го­ворит, — Сте­пан, она ве­лела сшить мне са­рафан — нек­ро­ёный и не­реза­ный». — «Сей­час, — го­ворит, — ло­жись, спи; зав­тра бу­дет все го­тово!»
Он ночь­ёй об­вернул­ся му­хой и по­летел в то мес­то, где эти са­рафа­ны шь­ют. При­летел; они и го­ворят: «Ну, — го­ворит, — на­силу сши­ли на неё на пар­ши­вую!» — «Сши­ли, — го­ворит (Сте­пан), — так сшей­те дру­гой!» Сам за­бира­ет и ухо­дит.
«Это что, — го­ворит, — за чу­до?» — «Это, — го­ворит, — не чу­до! Чу­до бу­дет впе­реди, на той не­деле в се­реде!» — Ут­ром вста­ет Гри­горий; платье го­тово; не­сет не­вес­те.
Не­вес­та при­няла и го­ворит ему: «Вы, — го­ворит, — еще сшей­те мне туф­ли не­реза­ны и нек­ро­ёны!» — Гри­горий при­шел, опять зак­ру­чинил­ся. — «Вот, — го­ворит, — она ка­кую ра­боту мне да­ла!» — «Это, — го­ворит, — ни­чего! Ло­жись спать: ут­ром все бу­дет го­тово!» — Гри­горий лег спать, а он из­вернул­ся му­хой, по­летел ис­кать, где эти туф­ли шь­ют. — «Ну, — го­ворит, — опять на­силу сши­ли на неё на пар­ши­вую! Не­мож­но, — го­ворит, — ут­ра­фить!» Он им и го­ворит: «Сши­ли, так спа­сибо! Сшей­те дру­гие!»
При­носит туф­ли. И она го­ворит: «Вот, — го­ворит, — еще ра­боту на те­бя на­ложу: из­ладь, — го­ворит, — мне цве­ты та­кие же, ка­кие и у ме­ня бу­дут!» — Он ушел до­мой. — «Ло­жись спать: ут­ром все бу­дет го­тово!»
«Ну, я, — го­ворит (Сте­пан), — сё дни уле­таю ночью!» — По­летал, по­летал, ни­чего не мог най­ти. И го­ворит: «Иди сёд­ни, про­си у ней ос­во­бож­де­ния на два дня че­рез два дня сро­ку!» Он схо­дил. Она и го­ворит: «Че­рез два дня ес­ли вы не при­несё­те, то го­лова на этой ты­нине бу­дет!»
Он тог­да от­прав­ля­ет­ся и го­ворит: «Сёд­нишную ночь нис­коль­ко не спи! На вот те­бе!» Ста­кан во­ды на­лил и в ста­кан нож спус­тил. «Толь­ко, — го­ворит, — на этом но­же по­явит­ся кровь на ос­трие, ты, — го­ворит, — у се­бя че­го-ни­будь режь!»
Он об­верты­ва­ет­ся му­хой и ле­тит пря­мо к ца­рев­не во дво­рец. Там уже по­дана трой­ка ло­шадей для неё: она ехать соб­ра­лась к де­душ­ке за эти­ми цве­тами, ко­торые ей нуж­но для свадь­бы. Ког­да же по­еха­ла, то он сел к ней на ко­лени. Она и го­ворит сво­ей ку­хароч­ке: «Что же, — го­ворит, — мне очень тя­жело? Раз­ве я чаю, — го­ворит, — на­пилась лиш­ка се­год­ня?» — Он пе­реме­нил­ся, сел к ку­хар­ке к этой; и та до­рогой ста­ла го­ворить: «Мне то­же, — го­ворит, — че­го-то тя­жело: на­вер­но, — го­ворит, — мы лиш­ка чаю по­пили с то­бой!»
Еха­ли, при­ез­жа­ют к мо­рю. Мо­ре раз­дво­илось. Они за­ходят; он си­дит у них под плать­ем, что­бы не ви­дать бы­ло его.
Ког­да за­ходи­ли они к де­душ­ке к это­му, де­душ­ка им и го­ворит: «У вас, — го­ворит, — рус­ский дух есть!» — «Мы, — го­ворит, — по Ру­си ез­ди­ли, вот от нас и пах­нет рус­ским ду­хом!»
Он пос­та­вил са­мовар­чик для них; те ста­ли чай ку­шать. Ког­да этот чай ку­шали, он возь­мёт да у не­вес­тки блюд­ко и вы­шибет; оно упа­дёт да из­ло­ма­ет­ся. — «Я, — го­ворит, — де­душ­ка, на­беди­ла: блюд­ко, — го­ворит, — из­ло­мала!» — «Ни­чего, — го­ворит, — ди­тя! Там, — го­ворит, — еще есть!» — Дру­гое блюд­ко при­нес­ли.
Ког­да чаю по­куша­ли, он для них при­гото­вил обед. Во вре­мя обе­да он (де­душ­ка) им по­ложил зо­лотую ло­жеч­ку и ви­лоч­ку; он (Сте­пан) эту ло­жеч­ку и ви­лоч­ку в кар­ман к се­бе. Она и го­ворит: «Вы, — го­ворит, — де­душ­ка, — за­были мне по­ложить ло­жеч­ку и ви­лоч­ку!» — «Ну, из­ви­ните!»
Ког­да ото­беда­ли, им от­прав­лять­ся на­до. — «Я, — го­ворит, — де­душ­ка, при­еха­ла к те­бе за зо­лоты­ми во­лос­ка­ми». (У не­го зо­лотая го­лова вся.) — «Я прос­ва­та­юсь», — го­ворит. — «Ну, по­тере­би нем­но­го! Толь­ко, — го­ворит, — ле­гонь­ко!» — Она по од­но­му во­лос­ку те­ребит, а он (Сте­пан) по два да по че­тыре зах­ва­тыва­ет. Ста­рик этот ре­вёт: «Боль­но!» — го­ворит. — И так на­дер­гал он (Сте­пан) це­лую пач­ку (она — нем­но­го) и в кар­ман по­ложил. Ну, ког­да пош­ли, он (де­душ­ка) и го­ворит: «У вас, — го­ворит, — рус­ский дух есть!»
Ког­да из мо­ря ста­ли вы­ходить, у не­го (Сте­пана) и по­каза­лась но­га од­на. — Гри­горий ус­нул; не так, что на вос­трее, на всём но­же уже по­яви­лась кровь. — «Ну, — го­ворит (де­душ­ка), — с ва­ми ка­кой-то че­ловек был! Мне, — го­ворит, — боль­ше с ва­ми не ви­дать­ся!»
Она при­еха­ла до­мой. Он (Сте­пан) при­шел к Гри­горью: «По­щё же ты спишь? Сей­час нам обо­им смерть!.. Ну, — го­ворит, — ни­чего! Быть мо­жет, из­ла­дим!.. Да­вай, — го­ворит, — ло­жись, спи до ут­ра, а ут­ром иди к не­вес­те, не­си цве­ты!»
Он (Гри­горий) ког­да по­нес эти цве­ты ут­ром, он (Сте­пан) сел на ко­ня, из го­роду уг­нал, что­бы его не вид­но бы­ло боль­ше.
Ког­да (Гри­горий) при­шел к не­вес­те, по­дал эти цве­ты, она и го­ворит: «Да­вай­те, зво­нитево все ко­локо­ла! Всех, — го­ворит, — в го­роде смот­ри­те! На­вер­но, — го­ворит, — этот че­ловек есть, ко­торый эти цве­ты дос­ту­пил!» — го­ворит. — Он, — го­ворит, — не сам дос­ту­палэти цве­ты!» — Соб­рался весь на­род, обыс­ка­ли — ни­кого не мог­ли най­ти.
Ну, она и го­ворит: «Ну, сей­час, — го­ворит, — я дол­жна за те­бя вый­ти!» — Тог­да по­вен­ча­лись и по­еха­ли до­мой.
А тот (Сте­пан) впе­ред их при­ехал, опять сел в стол­бец. — Они ду­мали, что он (Сте­пан) все вре­мя в стол­бце си­дел. — При­еха­ли, жи­вут.
Один раз он (Сте­пан) ночью вы­шел к сес­тре Гри­гория, как раз сно­ха тут и приш­ла. Эта Еле­на Прек­расная и ста­ла го­ворить: «Кто же ме­ня сю­да дос­ту­пил?» — Он и го­ворит ей: «Это, — го­ворит, — я дос­ту­пал!» — го­ворит. — «Раз­ве, — го­ворит, — вы?.. Так для че­го вы ста­рались, не для се­бя?»
«Вот, — го­ворит (Сте­пан), — пер­вая при­мета: пом­нишь, как вы чай пи­ли — блю­деч­ко сло­мали?.. Это я са­мый его и вы­шиб! А вто­рая, — го­ворит, — при­мета та: вот ва­ша зо­лотая ло­жеч­ка и ви­лоч­ка! Вы по­теря­ли на обе­де у де­душ­ки. А третья при­мета: вы ког­да зо­лотые во­лос­ки дер­га­ли из го­ловы, я тог­да це­лую пач­ку нар­вал: из­воль­те пос­мотреть!»
Она и го­ворит: «Вы, — го­ворит, — дол­жны мо­им му­жем быть, а не он!»
Тог­да она ска­зала сво­ему Гри­горию, и они его из стол­бца вы­пус­ти­ли. И вот он об­венчал­ся с Нас­тась­ей, с сес­трой Гри­гория.
Жи­вут-по­жива­ют, доб­ра на­жива­ют. Я там был, мёд пил — по ус­там тек­ло, в рот не по­пало.