Паршивый жеребёнок

В древ­ние вре­мена жил один че­ловек и бы­ло у не­го три сы­на. Млад­ший сын, го­ворят, был пле­шивым. Они ни­ког­да не се­яли зер­на. Рань­ше ра­ботал и кор­мил их отец. Ког­да отец сос­та­рил­ся, а сы­новья дос­тигли со­вер­шенно­летия, ска­зал им:

— Сы­новья мои, да­вай­те и мы бу­дем се­ять зер­но, ведь на­род се­ет. Вы схо­дите на ба­зар, при­вези­те ов­са.

Идут они на ба­зар, при­возят пять пу­дов ов­са. Се­ют они все пять пу­дов на од­ном по­ле, дли­ной в во­семь­де­сят са­женей. Се­ют и ждут не­делю. Че­рез не­кото­рое вре­мя идут смот­реть по­ле. Смот­рят и ви­дят, что овёс не взо­шёл. Воз­вра­ща­ют­ся и го­ворят об этом от­цу.

— Эх, де­ти мои, вы не се­яли овёс, а про­дали и про­пили, — го­ворит отец им, не ве­рит.

Сам идёт смот­реть. Идёт, смот­рит, овёс не взо­шёл.

— На са­мом де­ле овёс не взо­шёл, — го­ворит отец, — или по­се­яли очень уж ред­ко? Поп­ро­бу­ем ещё раз по­се­ять.

Идут на ба­зар, по­купа­ют ещё пять пу­дов ов­са. Ещё раз се­ют на том же по­ле. Се­ют и че­рез не­делю идут смот­реть. Овёс опять не взо­шёл. У со­седей взо­шёл и сто­ит зе­лёный-пре­зелё­ный, а у них чер­ным-чер­но. При­ходят и го­ворят от­цу:

— Отец, наш овёс не взо­шёл.

Те­перь ста­рик ве­рит.

— Сы­нок, на на­шем по­ле есть, на­вер­ное, ка­кая-то тай­на, мо­жет, ночью пой­дёшь сто­рожить? — го­ворит отец.

По­сыла­ет са­мого стар­ше­го сы­на сто­рожить по­ле.

— Сы­нок, сто­рожи всю ночь, не спи, — на­путс­тву­ет его.

Этот сын, хо­чет-не хо­чет, но идёт сто­рожить. Их по­ле бы­ло на опуш­ке ле­са. По­явив­шись в по­ле, он нем­но­го сто­ит и ухо­дит. Не­дале­ко был кор­дон, идёт на кор­дон и там спит. Ра­но ут­ром вста­ёт и идёт до­мой.

— Так, сы­нок, что же там есть, на по­ле, что ты там уви­дел? — спра­шива­ет отец.

— Хи, — го­ворит сын, — что там мо­жет быть, да­же со­ловьи там не по­ют, всю ночь не спал.

Те­перь отец по­сыла­ет сред­не­го сы­на.

— Ну, сы­нок, те­перь ты иди, мо­жет, у те­бя что-ни­будь по­лучит­ся, — го­ворит.

Те­перь идёт сред­ний сын. Как толь­ко сред­ний сын вы­ходит, что­бы пой­ти на по­ле, вслед за ним вы­бега­ет его стар­ший брат.

— Бра­тец, ты, на­вер­ное, один по­бо­ишь­ся, я по­шёл на кор­дон и там прос­пал, ты то­же спи, — го­ворит.

— Лад­но, абый, раз так, — го­ворит этот и ухо­дит.

Этот да­же не за­ходит на по­ле. Пря­мо идёт на кор­дон, ло­жит­ся и спит.

Ут­ром при­ходит. Отец опять спра­шива­ет:

— Ну, улым, что же бы­ло?

— Нет, отец, там ни­чего не бы­ло, — го­ворит ма­лай.

— Взо­шёл овёс? — спра­шива­ет отец.

— Нет, не взо­шёл, — от­ве­ча­ет сын.

Те­перь дош­ла оче­редь до млад­ше­го сы­на. Это­му сы­ну житья уж не бы­ло. На од­ной но­ге Та­за но­сок и ла­поть, на дру­гой ста­рый ва­ленок. Те­перь Та­зу го­ворит отец:

— Ну, улым, те­перь уж ты иди. Мо­жет быть, у те­бя что-ни­будь по­лучит­ся, у тех ни­чего не по­лучи­лось.

Таз го­ворит:

— Пой­ти-то я пой­ду, но мне ну­жен бу­дет один ко­рык, вдруг по­явит­ся ка­кой-ни­будь зверь.

Да­ют Та­зу то, что он про­сил и по­сыла­ют его. Ухо­дит он.

При­ходит в по­ле. С двух сто­рон по­ля ос­та­лись, ока­зыва­ет­ся, ог­ре­хи, там вы­рос­ла очень гус­тая по­лынь. Таз за­ходит в за­рос­ли и ло­жит­ся. Вот вре­мя до­ходит до вось­ми ча­сов, до де­вяти, ни­чего не ви­дать. До­ходит две­над­цать ча­сов, ему уж хо­чет­ся спать. Как он ни ста­рал­ся, на­чина­ет по­тихонь­ку за­сыпать.

Тут не­ожи­дан­но под­ни­ма­ет­ся ве­тер-ура­ган. Толь­ко по его по­лю про­ходит этот ура­ган. Он кру­тит­ся то на од­ном кон­це по­ля, то на дру­гом, хо­дит хо­дуном по по­лю, буд­то его бо­ронит. Таз рас­те­рял­ся: «Что же это?» — ду­ма­ет. Ис­пу­гал­ся, ко­неч­но. Ког­да этот ура­ган приб­ли­жа­ет­ся к не­му, он вска­кива­ет и под­ни­ма­ет ко­рык, ду­мая: «Будь что бу­дет». Как толь­ко он взма­хива­ет ко­рыком, пе­ред ним по­яв­ля­ет­ся длин­но­воло­сая жен­щи­на. Таз на­чина­ет её бес­по­щад­но бить, и жен­щи­на на­чина­ет умо­лять его:

— Ты не бей ме­ня, я до ут­ра взра­щу твой овёс, — го­ворит, — По­том у те­бя, мо­жет, по­явит­ся ка­кая-ни­будь нуж­да, я дам те­бе один свой во­лос, по­дож­жёшь этот во­лос и что угод­но тво­ей ду­ше, то и по­явит­ся.

Так, до­гово­рив­шись, взяв один во­лос, джи­гит ухо­дит до­мой. При­ходит до­мой и ло­жит­ся спать. Ни от­цу, ни­кому дру­гому ни о чём не го­ворит.

Смот­рят ут­ром, Таз спит на печ­ке.

— Ну, Таз-шай­тан, ког­да он ус­пел прий­ти и лечь,— го­ворит отец. — Не сто­рожил, ви­димо, Таз-шай­тан.

Бу­дят его. Тот вста­ёт.

— Да­вай­те, со­бирай­тесь, овёс на­шёл­ся, пой­дём уби­рать, — го­ворит Таз.

— Гей, Таз-ду­ралей! Раз­ве за ночь овёс мо­жет соз­реть? — го­ворят.

— То­же мне, хра­ните­ли по­ля! Я сто­рожил и всё сде­лал, — го­ворит Таз.

Не по­верив сло­вам Та­за, стар­шие братья идут смот­реть. Ког­да дош­ли и уви­дели, об­на­ружи­ли, что их овёс на чет­верть вы­ше со­сед­ских и нас­толь­ко гус­той, что нель­зя про­сунуть серп. Те­перь они со­бира­ют­ся всей семь­ёй и идут на убор­ку уро­жая. Два стар­ших бра­та, две не­вес­тки, Таз — все идут уби­рать уро­жай. За день еле-еле уб­ра­ли весь уро­жай ов­са. При­ходят до­мой лишь пос­ле за­хода сол­нца, та­кой бо­гатый был уро­жай ов­са. Три дня они про­вет­ри­вали этот овёс. На чет­вёртый день при­возят до­мой од­ну те­легу и мо­лотят. На пя­тый день про­суши­ва­ют. На шес­той день уво­зят на мель­ни­цу. На седь­мой день пе­ремо­лоли на му­ку и при­вез­ли до­мой. На вось­мой день, в пят­ни­цу ут­ром, сде­лали из неё бли­ны. За­меси­ли они тес­та для бли­нов аж це­лое квас­ное вед­ро.

Две не­вес­тки пе­кут бли­ны, ста­рик и два сы­на всё это съ­еда­ют. Таз ле­жит на печ­ке. Ему не да­ют ни од­но­го бли­на. Отец го­ворит:

— Дай­те и Та­зу та­рел­ку бли­нов с мас­лом, ведь уро­жай ов­са он сбе­рёг.

Стар­ший сын го­ворит:

— Хи, ни к че­му бес­по­ко­ить­ся, ос­та­нет­ся,— по­куша­ет, не ос­та­нет­ся, так нет, ты по­заботь­ся о сво­ём брю­хе.

Они всё едят и едят, бли­нов ос­та­ёт­ся ма­ло. Жен­щи­ны то­же при­нима­ют­ся есть. Те­перь на дне та­рел­ки ос­та­ёт­ся пять-шесть бли­нов. Вот их и от­но­сит на печ­ку не­вес­тка. Таз, ко­неч­но, был очень оби­жен этим. Бе­рёт та­рел­ку и с раз­ма­ху бро­са­ет, та­рел­ка раз­би­ва­ет­ся и бли­ны рас­сы­па­ют­ся. «Эх, мне и по­есть-то не да­ли», — го­ворит, пла­чет-за­лива­ет­ся и ле­жит, скор­чившись, на печ­ке.

Нас­ту­па­ет ве­чер, при­ходит ночь. Таз ле­жит и ду­ма­ет: «Вот и сбы­лись сло­ва той жен­щи­ны, будь что бу­дет, сде­лаю-ка, как она ве­лела». Ког­да отец и стар­шие братья ус­ну­ли, вы­ходит он во двор и под­жи­га­ет тот во­лос. В тот же миг по­яв­ля­ет­ся пе­ред ним осед­ланный тай. На сед­ле есть и кам­ча.

Же­ребё­нок этот го­ворит:

— Са­дись, абый, ударь в пра­вый бок, что­бы с ле­вого выс­ту­пила кровь, у­ез­жа­ем.

Бь­ёт он по пра­вому бо­ку же­ребён­ка, да так, что с ле­вой сто­роны выс­ту­па­ет кровь. У­ез­жа­ют они. Ле­тят и ле­тят и вов­се ис­че­за­ют с глаз. Три дня они ле­тят. Че­рез три дня ока­зались они в ка­ком-то го­роде. На ок­ра­ине го­рода был один не­боль­шой до­мик. За­ходят они в этот дом. В этом до­ме жи­ла од­на ста­руха. Таз спра­шива­ет у этой ста­рухи:

— Эби, жи­вёт ли в этом го­роде па­дишах?

— Жи­вёт, улым, — го­ворит ста­руха.

— Эби, не схо­дишь ли ты к па­диша­ху, не ну­жен ли ему ра­бот­ник? — про­сит Таз.

— Мож­но, птен­чик мой, схо­жу я, — го­ворит ста­руха.

Ста­руха идёт к па­диша­ху. Про­сит раз­ре­шения и за­ходит.

— Па­дишах мой, — го­ворит, — я слы­шала, что те­бе ну­жен ра­бот­ник, у ме­ня вот есть один че­ловек.

— Пусть при­ходит сам, — го­ворит па­дишах.

Ста­руха воз­вра­ща­ет­ся и го­ворит об этом Та­зу. Сел Таз на же­ребён­ка и пос­ка­кал. Же­ребё­нок ос­та­нав­ли­ва­ет­ся у во­рот.

— Ты ме­ня при­вяжи здесь, а сам зай­ди, — го­ворит же­ребё­нок. — Ус­тра­ивай­ся на ра­боту, толь­ко ес­ли возь­мёт и ме­ня, ес­ли ме­ня не смо­жет взять, то не на­нимай­ся.

Таз спра­шива­ет раз­ре­шения и за­ходит:

— Па­дишах мой, не ну­жен ли те­бе ра­бот­ник? — спра­шива­ет Таз.

Па­дишах от­ве­ча­ет:

— Ну­жен, у ме­ня есть шесть ко­ней, смо­жешь ли ты про­кор­мить их один?— спра­шива­ет.

— Смо­гу, — от­ве­ча­ет Таз, — у ме­ня есть один ма­лень­кий же­ребё­нок, ес­ли раз­ре­шишь взять и это­го же­ребён­ка, то смо­гу про­кор­мить.

— Лад­но, возь­мёшь, — го­ворит па­дишах, — вон ма­лень­кая ко­нюш­ня, за­гонишь сво­его же­ребён­ка ту­да.

Рань­ше он на шесть ло­шадей дер­жал шесть ра­бот­ни­ков. Те­перь он ре­шил уво­лить всех шес­те­рых, и пос­та­вить на их мес­то лишь од­но­го Та­за.

День хо­дит Таз за ло­шадь­ми, а на вто­рой день ут­ром же­ребё­нок да­ёт ему зо­лотое пе­ро:

— Про­веди по ло­шадям этим пе­ром, — го­ворит.

Тот, преж­де чем вый­дет па­дишах, про­водит по ло­шадям этим зо­лотым пе­ром и они на­чина­ют свер­кать так, буд­то их толь­ко что вы­мыли. Вы­водит и при­вязы­ва­ет все шесть ло­шадей. Вы­ходит па­дишах, смот­рит и по­ража­ет­ся. «Что же он сде­лал с эти­ми ко­нями, — ду­ма­ет, — дер­жал шес­те­рых ра­бот­ни­ков, они ни­как не мог­ли та­кого сде­лать», — и ру­га­ет тех.

Эти ра­бот­ни­ки и са­ми бы­ли по­раже­ны, го­ворят меж­ду со­бой:

— Нет, здесь, ви­дать, есть ка­кая-то хит­рость, ина­че он ни­как не смог бы это­го сде­лать, да­вай­те мы по­наб­лю­да­ем за ним, — го­ворят.

И ре­ша­ют од­нажды ночью прос­ле­дить за ним. Сле­дят. Таз вы­ходит, всем шес­те­рым в шес­ти мес­тах бро­са­ет се­на и идёт спать, да­же не вы­ходит смот­реть. На­ут­ро вы­ходит Таз и опять тем зо­лотым пе­ром про­водит по ло­шадям, вы­водит ло­шадей и при­вязы­ва­ет. Один из спря­тав­шихся ра­бот­ни­ков ви­дит это зо­лотое пе­ро. «Э, — ду­ма­ет, — вон что у не­го есть, ока­зыва­ет­ся». Идёт и го­ворит об этом па­диша­ху. Па­дишах за­поми­на­ет это: «Лад­но», — го­ворит. Тем всем шес­те­рым ра­бот­ни­кам да­ёт рас­чёт и про­гоня­ет их, ос­тавля­ет толь­ко Та­за. Так до­воль­но дол­го уха­жива­ет Таз за ло­шадь­ми. Те­перь все в ок­ру­ге удив­ля­ют­ся вы­ез­ду па­диша­ха: та­кие кра­сивые, та­кие ухо­жен­ные ко­ни, как кар­тинка они у не­го.

Жи­ли они так, жи­ли, и од­нажды умер­ла ста­руха-же­на па­диша­ха. Ког­да скон­ча­лась ста­руха, ко­неч­но, заг­рустил па­дишах. Приг­ла­ша­ет он к се­бе Та­за, си­дят они и раз­го­вари­ва­ют. Па­дишах го­ворит ему:

— Вот, ра­бот­ник мой, у те­бя, ока­зыва­ет­ся, есть зо­лотое пе­ро. Я сам ви­дел. Раз есть пе­ро, зна­чит, дол­жна быть и пти­ца с зо­лоты­ми перь­ями. Не дос­та­нешь ли ты мне эту пти­цу?

— Не знаю уж, па­дишах мой, — го­ворит Таз, — пой­ду я по­думаю.

Вы­ходит, об­ни­ма­ет же­ребён­ка и пла­чет.

— Эх, мой тай, ведь зо­лотое пе­ро, ока­зыва­ет­ся, уви­дели, что же мы те­перь бу­дем де­лать? Па­дишах ве­лит при­нес­ти ту са­мую пти­цу с зо­лоты­ми перь­ями, где же мы её дос­та­нем? — го­ворит Таз.

Же­ребё­нок от­ве­ча­ет:

— Не го­рюй, джи­гит, при­везём, толь­ко нам нуж­но бу­дет пи­щи на до­рогу на три дня, че­рез три дня вер­нёмся. Ес­ли к то­му вре­мени не вер­нёмся, зна­чит, мы по­гиб­ли, пусть па­дишах не ждёт нас.

По­шёл Таз к па­диша­ху, всё рас­ска­зал. Па­дишах ве­лит при­гото­вить и дать им пи­щи на три дня. И они от­прав­ля­ют­ся в путь.

До­ходят они до бе­рега мо­ря. На том бе­регу рас­тёт, ока­зыва­ет­ся, очень вы­сокий то­поль. На вер­ши­не это­го то­поля есть, ока­зыва­ет­ся, гнез­до ка­кой-то пти­цы. Из гнез­да этой пти­цы ви­сят ни­ти трёх цве­тов: крас­ная, зе­лёная и го­лубая.

Же­ребё­нок го­ворит джи­гиту:

— Вот, джи­гит, за­лезай на вер­ши­ну это­го де­рева, от­ту­да ви­сят три ни­ти. Вот те­бе нож­ни­цы. Не при­касай­ся ни к зе­лёной, ни к го­лубой, от­режь крас­ную нить и спус­кай­ся, и не прит­ра­гивай­ся к гнез­ду.

Таз взби­ра­ет­ся на де­рево, от­ре­за­ет крас­ную нить, кла­дёт в кар­ман и спус­ка­ет­ся. Са­дит­ся на ко­ня и они едут до­мой. По пу­ти Таз го­ворит:

— Эх, мой тай, мы ведь ве­зём толь­ко нить, не пош­лёт ли па­дишах нас сно­ва? Ведь пти­ца ос­та­лась.

Же­ребё­нок от­ве­ча­ет:

— Не вол­нуй­ся, пти­ца с зо­лоты­ми перь­ями дав­но у те­бя в кар­ма­не.

До­ез­жа­ют до до­ма, при­носят па­диша­ху зо­лотую пти­цу, па­дишах за­пира­ет её в клет­ку. Хо­рошо, те­перь вро­де бы всё в по­ряд­ке.

Как-то раз, па­дишах пос­лал в раз­ные мес­та сва­тов, не мог най­ти се­бе не­вес­ту. И вот ус­лы­шал он: в од­ном го­роде, у па­диша­ха по име­ни Ал­маз, есть, ока­зыва­ет­ся, дочь по име­ни Й­ол­дыз. Ду­ма­ет па­дишах: «Поп­ро­бую-ка я об этом ска­зать сво­ему ра­бот­ни­ку». Приг­ла­ша­ет он Та­за к се­бе.

— Ты мне дос­тал зо­лотую пти­цу, джи­гит, дос­тань уж и не­вес­ту. Вот, в та­ком-то го­роде, у па­диша­ха Ал­ма­за, есть, слы­шал я, дочь по име­ни Й­ол­дыз, не смо­жешь ли ты при­вез­ти её мне? — спра­шива­ет па­дишах.

— Лад­но, па­дишах мой, пос­мотрим, — го­ворит джи­гит. — Пой­ду я на ули­цу, по­думаю.

Вы­ходит, об­ни­ма­ет же­ребён­ка и го­ворит:

— Эх, мой тай, вот ка­кое тя­жёлое де­ло по­ручил нам наш вла­дыка. В та­ком-то го­роде, у па­диша­ха по име­ни Ал­маз, есть дочь по име­ни Й­ол­дыз, нуж­но её при­вез­ти на­шему па­диша­ху.

— Хи, джи­гит, — го­ворит же­ребё­нок, — это для нас все­го лишь иг­ра, то ли ещё бу­дет. При­везём мы её. Пусть толь­ко вы­пол­нит то, что мы ему за­кажем. Вот что нам на­до: пусть он ве­лит сде­лать для нас ко­рабль. Плыть на­до мо­рем. В ко­раб­ле дол­жно быть две­над­цать за­лов, в этих за­лах дол­жно быть две­над­цать ча­сов, и все эти две­над­цать ча­сов дол­жны быть под­ве­дены к две­над­ца­ти и что­бы так сто­яли. Бес­шумно дол­жен ид­ти этот ко­рабль, а еды нам на­до бу­дет на семь дней.

По­шёл Таз и пе­редал всё это па­диша­ху. Па­дишах, ко­неч­но, не мо­жет от­ка­зать. Со­бира­ет он всех мас­те­ров и ве­лит пос­тро­ить ко­рабль. Че­рез не­делю ко­рабль был го­тов. Взя­ли они на до­рогу еды и поп­лы­ли.

Три дня плы­ли, на чет­вёртый день доп­лы­ли до очень кра­сиво­го ос­тро­ва. Ког­да, алея, взош­ло сол­нце, на вер­ши­не го­ры по­казал­ся дво­рец. На бал­ко­не это­го двор­ца спа­ли семь де­вушек. В это вре­мя ко­рабль по­дал сиг­нал. Ког­да с ко­раб­ля по­дали сиг­нал, млад­шая дочь прос­ну­лась. Прос­ну­лась и бу­дит свою сес­тру:

— Смот­ри-ка, сес­тра, — го­ворит, — что-то по­яви­лось вни­зу у са­мой во­ды, пой­ду-ка, пос­мотрю, что это та­кое.

— Иди, раз так, — го­ворит стар­шая сес­тра.

Та спус­ка­ет­ся, а сес­тры её спят. Под­хо­дит она к ко­раб­лю, о Ал­лах, ка­кой кра­сивый ко­рабль, ес­ли толь­ко вой­дёшь, не за­хочешь вый­ти. Две­ри рас­пахну­лись нас­тежь. У две­ри сто­ит джи­гит и смот­рит. Де­вуш­ка спра­шива­ет у не­го:

— Абый, мож­но ли вой­ти внутрь и пос­мотреть?

— Ко­неч­но, мож­но, хо­ди сколь­ко хо­чешь, — го­ворит джи­гит.

Де­вуш­ка вхо­дит. Таз зак­ры­ва­ет две­ри, и пус­ка­ет ко­рабль пол­ным хо­дом. Де­вуш­ка всё ещё хо­дит по ко­раб­лю. За­ходит в од­ну ком­на­ту, за­ходит в дру­гую. Она хо­дила, хо­дила и заб­лу­дилась, пе­рес­та­ла по­нимать, от­ку­да мож­но вый­ти. Тут ей на гла­за по­пада­ют­ся ча­сы:

— Хи, все­го-то две­над­цать ча­сов, ока­зыва­ет­ся, по­хожу-ка ещё.

Че­рез не­кото­рое вре­мя ей на гла­за опять по­пада­ют­ся ча­сы. Там то­же две­над­цать. Те­перь она на­чина­ет по­нимать.

— Ку­да же ты ме­ня ве­зёшь? — спра­шива­ет де­вуш­ка у джи­гита и на­чина­ет пла­кать.

Джи­гит го­ворит ей:

— Ты не плачь, мы ве­зём те­бя к та­кому-то очень бо­гато­му па­диша­ху.

Тог­да она пе­рес­та­ла пла­кать. Плы­вут они, плы­вут, на шес­той день до­бира­ют­ся до до­ма. Их встре­ча­ют очень тор­жес­твен­но, с му­зыкой. На вто­рой день справ­ля­ют свадь­бу. На свадь­бу со­бира­ют весь на­род го­рода. И на­чина­ют они жить с па­диша­хом при­пева­ючи.

Че­рез не­кото­рое вре­мя эта де­вуш­ка на­чина­ет ску­чать по род­но­му до­му. «Эх, — ду­ма­ет, — кто же за­вёл мою го­ловуш­ку в эти мес­та?» Че­рез не­кото­рое вре­мя она на­чина­ет уго­вари­вать па­диша­ха:

— Этот ра­бот­ник нас по­губит. До это­го мы са­ми дол­жны его из­ничто­жить.

Па­дишах сог­ла­сил­ся с ней.

— Что же мы с ним сде­ла­ем, раз так? — спра­шива­ет.

— Вот что для не­го бу­дет ло­вуш­кой, — го­ворит же­на, — у на­шего от­ца есть со­рок ко­ней и со­рок ло­шадей, во­семь­де­сят го­лов. Они очень строп­ти­вые. К ним ник­то не мо­жет под­сту­пить­ся, каж­до­го, кто к ним под­хо­дит, они уби­ва­ют. Им и корм да­ют толь­ко че­рез ре­шёт­ку. Ска­жем ему, что­бы он от­де­лил от со­рока же­реб­цов со­рок ко­былиц и приг­нал их сю­да. Вот там его же­реб­цы и забь­ют.

— Лад­но, ко­ли так, — го­ворит па­дишах, — по­велю.

Вы­зыва­ет Та­за и го­ворит:

— Вот что, ра­бот­ник мой, у че­лове­ка, ко­торый при­ходит­ся мне тес­тем, есть во­семь­де­сят го­лов ло­шадей. Со­рок же­реб­цов и со­рок ко­былиц. Так вот, на­до эти со­рок ко­былиц от­де­лить от со­рока же­реб­цов и приг­нать сю­да. Ес­ли их всех при­гонишь, я те­бя же­ню, пос­трою те­бе хо­роший дом.

Вы­ходит джи­гит, об­ни­ма­ет сво­его же­ребён­ка и пла­чет:

— Эх, мой тай, — го­ворит, — на­до при­вес­ти сю­да та­ких-то ко­ней. — И рас­ска­зыва­ет всё так, как ему го­вори­ли.

— Эх, джи­гит, — го­ворит же­ребё­нок, — дни, ког­да я при­гожусь те­бе, ещё впе­реди. Лад­но, пой­дём, толь­ко всё на­до бу­дет сде­лать так, как я ве­лю. На че­тыре мои ко­пыта нуж­ны че­тыре под­ко­вы из чу­гуна, по семь­де­сят пу­дов каж­дая, и дол­жен сде­лать их па­дишах. На шею мне на­до сде­лать цепь в шесть­де­сят пу­дов. Пос­ле это­го па­дишах пусть на­пишет бу­магу: «Ес­ли вы­пол­нишь за­дание, от слов сво­их не от­ка­жусь».

Таз за­ходит к па­диша­ху и го­ворит:

— Вот что, мой па­дишах, приг­нать-то при­гоню, но ид­ти нуж­но по ка­мен­ной до­роге, же­реб­цу мо­ему нуж­ны под­ко­вы. Ве­ли сде­лать че­тыре чу­гун­ные под­ко­вы по семь­де­сят пу­дов.

Па­дишах был по­ражён. Раз он тре­бу­ет, нель­зя ведь ему от­ка­зать. Со­бира­ет всех сво­их куз­не­цов и ве­лит де­лать под­ко­вы. Во­зят­ся они семь дней и лишь на од­но ко­пыто же­ребён­ка ста­вят под­ко­ву. По­ка они за­кан­чи­вали ра­боту, прош­ло пять не­дель. Под­ко­вали же­ребён­ка. Взя­ли пи­щи на од­ну не­делю. Взя­ли еды и по­еха­ли.

— Бей по пра­вой но­ге, да так, что­бы с ле­вой но­ги кровь пош­ла, — го­ворит же­ребё­нок. — А ког­да я бу­ду тро­гать­ся, зак­рой гла­за.

Са­дит­ся джи­гит вер­хом и у­ез­жа­ет. Там, где сту­пала но­га же­ребён­ка, ос­та­ют­ся ямы, как от сна­рядов. Весь на­род был по­ражён. «Что это за чу­до?» — ду­ма­ют.

Че­рез три дня, на рас­све­те, они дос­ка­кали. Вот пе­ред ни­ми очень боль­шой хлев с же­лез­ны­ми две­рями. Все две­ри зак­ры­ты на зам­ки. Поб­ли­зос­ти ни­кого нет. Нем­но­го в сто­роне рос очень боль­шой то­поль. Же­ребё­нок ве­лит Та­зу взоб­рать­ся на этот то­поль.

— За­лезай на не­го, — го­ворит. — Я вой­ду и че­рез не­кото­рое вре­мя вый­ду. Ес­ли с пра­вой сто­роны по­явит­ся кровь, спус­тишь­ся ко мне, прос­тимся, это зна­чит что я по­гиб.

Таз взби­ра­ет­ся на де­рево. Же­ребё­нок бе­гом об­хо­дит са­рай и ко­пыта­ми бь­ёт по две­ри. Дверь нем­но­го от­во­ря­ет­ся. Во вто­рой раз об­хо­дит и бь­ёт ещё раз. Ког­да он тре­тий раз об­хо­дит и бь­ёт ко­пыта­ми, дверь от­кры­ва­ет­ся. За­ходит он и на­чина­ет драть­ся с же­реб­ца­ми. Уда­ря­ет же­реб­ца и уби­ва­ет, уда­ря­ет и уби­ва­ет. Ког­да убил двад­цать же­реб­цов, вы­шел от­дохнуть. Таз смот­рит, нет кро­ви на пра­вой сто­роне же­ребён­ка. «Де­ло на­лажи­ва­ет­ся», — ду­ма­ет он и ра­ду­ет­ся, на­чина­ет прих­ло­пывать ру­ками и ска­кать. И ког­да он так ска­кал, сло­малась вет­ка, на ко­торой он си­дел и упал он на зем­лю. Же­ребё­нок тут же под­бе­жал к не­му и го­ворит:

— Взби­рай­ся быс­трее, бес­то­лочь, ведь при­кон­чат те­бя.

Сно­ва Та­за са­жа­ет на де­рево.

Же­ребё­нок ещё раз за­ходит и уби­ва­ет двад­цать ос­тавших­ся же­реб­цов. За­тем вы­водит за со­бой со­рок ко­былиц. Бы­ла од­на очень хо­рошая ко­были­ца сре­ди них. Же­ребё­нок са­жа­ет Та­за на неё, а сам го­нит та­бун сза­ди.

— Ска­чи ско­рее, ина­че нас при­кон­чат здесь, — го­ворит.

Ска­чут они, ска­чут. Так они доб­ра­лись до од­но­го ле­са. В этом ле­су Та­зу встре­тилась од­на ста­руха и спра­шива­ет:

— Улым, ку­да ты ве­дёшь этих ло­шадей?

— Ве­дём до­мой, — от­ве­ча­ет Таз;

— Нет, сы­нок, не смо­жешь ты их приг­нать до­мой, вот-вот вас до­гонят и убь­ют, — го­ворит ста­руха.

Ста­руха бы­ла очень бед­ная, джи­гит от­да­ёт ей бе­лый пла­точек:

— Эби, — го­ворит,— ког­да при­дёт нуж­да, прот­рёшь гла­за. Ты как-ни­будь за­дер­жи тех, кто за на­ми го­нит­ся.

— Лад­но, — сог­ла­ша­ет­ся ста­руха.

Таз про­дол­жа­ет свой путь. Ког­да по­гоня бы­ла уже близ­ко, ста­руха за­топи­ла всё во­дой. Те ос­та­лись за во­дой.

До­ез­жа­ет Таз до до­ма. Па­дишах был по­ражён, «Как он смог вы­пол­нить за­дание?» — не­до­уме­ва­ет. А на­род шу­мит вов­сю.

Те­перь стро­ят боль­шую ко­нюш­ню и со­рок ко­былиц за­гоня­ют ту­да.

Же­на па­диша­ха на­чина­ет опять бес­по­ко­ить­ся.

— Эх, — го­ворит, — ес­ли он приг­нал этих ко­былиц, то на не­го уже нет ни­какой уп­ра­вы, он при­кон­чит нас всех. Мы дол­жны при­кон­чить его рань­ше.

Па­дишах спра­шива­ет:

— Что же мы мо­жем сде­лать?

— Пусть сде­ла­ют ка­зан в во­семь­де­сят вё­дер. Наль­ём ту­да со­рок вё­дер мо­лока и со­рок вё­дер во­ды, — гов­ррит же­на. — Вски­пятим всё это. Ког­да вски­пятим, я бро­шу в ка­зан своё зо­лотое коль­цо и ве­лим ему дос­тать коль­цо из ки­пяще­го кот­ла. Он не смо­жет это­го сде­лать, там и сва­рит­ся.

— Ко­ли так, то быть мо­жет и ум­рёт, — го­ворит па­дишах.

Вы­зыва­ют Та­за и го­ворят о том де­ле:

— Ес­ли дос­та­нешь коль­цо, то от­дам те­бе по­лови­ну па­дишахс­тва и же­ню те­бя, — го­ворит па­дишах.

— Лад­но, па­дишах мой, пой­ду я, — го­ворит Таз.

Вы­ходит, об­ни­ма­ет же­ребён­ка и пла­чет:

— Эх, мой тай, что же те­перь бу­дем де­лать? Вот та­кое-то де­ло нам по­ручи­ли, — го­ворит.

— Как-ни­будь уж дос­та­нем, — го­ворит же­ребё­нок. — Толь­ко слу­шай­ся ме­ня. Пусть па­дишах го­товит боль­шую пло­щадь, пусть со­берёт­ся весь на­род го­рода. Ка­зан дол­жен быть в цен­тре. Ты ся­дешь на ме­ня, и я обой­ду май­дан один раз и зар­жу, вто­рой раз обой­ду и зар­жу, тре­тий раз обой­ду и зар­жу. Пос­ле это­го ты прыг­нешь в ка­зан. Толь­ко не бой­ся, пры­гай сме­ло, во­да в ка­зане бу­дет уже хо­лод­ной.

Таз идёт к па­диша­ху.

— Под­го­товь вот так-то и так-то,— го­ворит ему Таз.

Па­дишах сог­ла­ша­ет­ся. Пи­шут бу­магу: ес­ли смо­жет Таз дос­тать зо­лотое коль­цо, то по­лови­на па­дишахс­тва дос­та­нет­ся ему, к то­му же па­дишах обя­зыва­ет­ся же­нить Та­за.

Таз са­дит­ся на же­ребён­ка и ска­чет вок­руг май­да­на. Раз об­хо­дит и же­ребё­нок ржёт, вто­рой раз, тре­тий. Пос­ле треть­его кру­га Таз пры­га­ет в ка­зан. И тут же схва­тив коль­цо в зу­бы, вып­лы­ва­ет. Весь на­род ра­ду­ет­ся, в ла­доши хло­па­ет. Па­дишах глу­боко ос­кор­бля­ет­ся, не хо­чет от­да­вать пол­па­дишахс­тва Та­зу.

— Раз он смог дос­тать, не­уже­ли я не смо­гу сде­лать то же са­мое? — го­ворит. — Я сам ныр­ну и дос­та­ну.

Же­на об­ни­ма­ет его и на­чина­ет пла­кать:

— Не хо­ди, — го­ворит.

Но тот не слу­ша­ет её и ещё боль­ше уп­ря­мит­ся:

— Сам ныр­ну! — го­ворит.

Ве­лит при­вес­ти са­мую луч­шую ко­были­цу. Ка­зан ки­пятят ещё раз. Па­дишах са­дит­ся на ко­были­цу и три ра­за об­хо­дит по кру­гу, а на тре­тий раз пры­га­ет в ка­зан. Но ус­пел он лишь прыг­нуть, тут же пол­ностью сва­рил­ся и мя­со от­ста­ло от кос­тей.

Та­ким об­ра­зом, джи­гит Таз по­бедил па­диша­ха.

Де­сять дней ве­сели­лись, де­сять дней справ­ля­ли свадь­бу. И я был на тор­жес­твах, се­год­ня по­шёл, вче­ра при­шёл. Не бы­ло кон­ца и края уго­щени­ям, са­ми пи­ли ков­ша­ми, мне дос­та­лась лишь руч­ка ков­ша.