Синий бархат

Пос­ле раз­гро­ма ев­рей­ско­го квар­та­ла в Вюр­цбур­ге, ког­да мес­пель­брунн­ский влас­ти­тель Юли­ус отоб­рал зем­лю у ев­ре­ев, что­бы пос­тро­ить на ней боль­ни­цу, они ос­та­вили сто­лицу и рас­се­лились в не­боль­ших ок­рес­тных го­род­ках. Од­на из об­щин обос­но­валась в Гей­динг­сфель­де-на-Май­не. Жизнь пос­те­пен­но на­лади­лась, и уче­ные рав­ви­ны, как и преж­де, вос­пи­тыва­ли мо­лодежь, обу­чали лю­дей ве­рить и жить, как по­доба­ет нас­то­ящим сы­нам Из­ра­иля.

Гей­динг­сфельд на­ходил­ся все­го в ча­се ходь­бы от Вюр­цбур­га. Ев­ре­ям раз­ре­шалось при­возить то­вары в сто­лицу и вес­ти тор­го­вые де­ла в днев­ное вре­мя, но на ночь они дол­жны бы­ли воз­вра­щать­ся в свой го­род. Впро­чем, и днем знат­но­му го­рожа­нину или свя­щен­нослу­жите­лю ни­чего не сто­ило нат­ра­вить на ев­рея тол­пу, из­бить его или ог­ра­бить, ли­шив все­го за­работ­ка, до­быто­го тя­желым тру­дом.

По­доб­ная нес­пра­вед­ли­вость по от­но­шению к ев­ре­ям бы­ла обыч­ным яв­ле­ни­ем, а в сред­ние ве­ка они под­верга­лись осо­бен­но су­ровым го­нени­ям — и уме­ли их му­жес­твен­но пе­рено­сить.

Ев­реи Гей­динг­сфель­да жда­ли, по­ка гро­за ми­ну­ет, и за­тем на­чина­ли все сыз­но­ва, бла­года­ря Гос­по­да за все, что ни вы­пада­ет на их до­лю. Ве­ра да­вала этим лю­дям уте­шение и ра­дость, а вы­сокое, тем­ное ка­мен­ное зда­ние си­наго­ги с ма­лень­ки­ми уз­ки­ми окош­ка­ми слу­жило ду­хов­ным оп­ло­том, а иног­да и нас­то­ящей на­деж­ной кре­постью.

Эта ис­то­рия слу­чилась как раз в один из та­ких опас­ных пе­ри­одов. Ев­реи Гей­динг­сфель­да чувс­тво­вали приб­ли­жение бу­ри. Обыч­ное без­разли­чие их со­седей-не­ев­ре­ев сме­нилось по­доз­ри­тель­ностью, они бро­сали ко­сые взгля­ды, а ре­чи их на­чина­ли зву­чать ук­лончи­во и ли­цемер­но. Они пе­рес­та­вали вес­ти де­ла с ев­рей­ски­ми зем­ле­дель­ца­ми и ви­ног­ра­даря­ми, на ко­торых те­перь нат­равли­вали со­бак там же, где рань­ше встре­чали с ра­достью.

Все зна­ли, с че­го на­чалась бе­да. Шуль­це Кнурр, бур­го­мистр Гей­динг­сфель­да, по­обе­щал отом­стить ев­ре­ям за ос­кор­бле­ние, ко­торое на­нес его же­не Ме­ир Ле­ви — бла­гочес­ти­вый че­ловек, тор­го­вец тка­нями.

На свою бе­ду, он не до­гадал­ся уб­рать ку­сок тем­но-си­него бар­ха­та из ки­пы ма­терий, ко­торые по­казы­вал же­не бур­го­мис­тра. Он при­гото­вил эту ткань для па­рохет — пок­ро­ва на Арон га-Ко­деш — в знак бла­годар­ности за ис­це­ление от тя­жело­го не­дуга. Но этот бар­хат приг­ля­нул­ся фрау Шуль­це, и она за­хоте­ла его ку­пить.

Те­перь-то он с ра­достью от­дал бы ей лю­бую ткань и лю­бое ко­личес­тво де­нег, лишь бы из­бе­жать нес­частья. Он ру­гал се­бя, как толь­ко мог, он пос­тился со­рок дней, но ни­какие уси­лия не мог­ли ис­пра­вить слу­чив­ше­еся: ког­да фрау Шуль­це спро­сила о це­не тем­но-си­него бар­ха­та, он ска­зал, что этот ку­сок не про­да­ет­ся. Же­на бур­го­мис­тра со­бира­лась сшить из не­го кос­тюм для еже­год­но­го ба­ла-мас­ка­рада, са­мого важ­но­го со­бытия в жиз­ни вюр­цбург­ских дам, ко­торые на­пере­бой пы­тались зат­мить друг дру­га рос­кошью на­рядов.

Ме­ир умо­лял фрау Шуль­це взять дру­гую ма­терию, по­тому что эта пред­назна­чалась для свя­той це­ли, и он прос­то не имел пра­ва про­дать ее да­же столь вы­сокоч­ти­мой и мно­го­ува­жа­емой осо­бе, как же­на бур­го­мис­тра.

Но тол­стая ста­руха и слы­шать не же­лала ни о ка­кой дру­гой тка­ни, она от­ка­залась да­же от еще бо­лее кра­сиво­го и до­рого­го, и то­же тем­но-си­него, бар­ха­та, ко­торый был ей пред­ло­жен бес­плат­но. Ког­да Ме­ир уда­лил­ся, рас­сы­па­ясь в из­ви­нени­ях и обе­щая, что по­сове­ту­ет­ся с рав­ви­ном о воз­можнос­ти пе­реме­нить свое ре­шение от­но­ситель­но злос­час­тно­го кус­ка тка­ни, фрау Шуль­це пош­ла к му­жу. Она до­билась от не­го обе­щания, что ев­реи до­рого зап­ла­тят за ос­кор­бле­ние, ко­торое ей на­нес­ли. Ни Ме­ир, ни вся об­щи­на не смог­ли уми­рот­во­рить раз­гне­ван­ную да­му, как ни ста­рались, по­тому что ее уп­рямс­тво бы­ло под стать раз­ве что ее глу­пос­ти. И сот­ня кус­ков бар­ха­та да­же для Ков­че­га не сто­или та­кой бе­ды. Пусть бед­ный Ме­ир имел са­мые бла­гие на­мере­ния, но об­сто­ятель­ства по­вер­ну­лись про­тив не­го, про­изо­шел ора­ат шаа — неп­редви­ден­ный слу­чай, — и вес­ти се­бя нуж­но бы­ло сов­сем по-дру­гому. Но го­ревать об этом уже не име­ло смыс­ла.

Все это слу­чилось ран­ней вес­ной. Сна­чала ев­реи Гей­динг­сфель­да на­де­ялись, что гро­за вско­ре утих­нет. Они по­сыла­ли бур­го­мис­тро­вой же­не дра­гоцен­ные шел­ка и бар­хат, ма­терии для праз­днич­ных плать­ев и лет­них одежд на всю семью. Да­ры бла­гос­клон­но при­нима­лись, од­на­ко Шуль­це Кнурр да­же не за­гова­ривал о про­щении Ме­ира, хо­тя всег­да слыл чес­тным и спра­вед­ли­вым че­лове­ком.

Нас­ту­пало ле­то. От­но­шения меж­ду ев­ре­ями и их со­седя­ми ста­ли еще бо­лее нап­ря­жен­ным. Все со стра­хом ожи­дали нас­тупле­ния Чер­ной суб­бо­ты, так на­зыва­ли день Шаб­бат Ха­зон в гер­ман­ских зем­лях, по­тому что в тот день на на­род Из­ра­иля об­ру­шива­лись мно­гочис­ленные бедс­твия. Но бла­говид­но­го пред­ло­га для от­кры­того на­паде­ния на ев­ре­ев все не бы­ло, на­роч­но же подс­тра­ивать его бур­го­мистр не хо­тел — хо­тя мно­гие на его мес­те имен­но так и пос­ту­пили бы.

В те­чение ава и элу­ла об­ста­нов­ка на­кали­лась до пре­дела. Как нуж­на лишь ис­кра ог­ня, что­бы за­полы­хали су­хие вет­ви, так и прес­ле­дова­телям ев­ре­ев бы­ло дос­та­точ­но ма­лей­ше­го по­вода… Все ре­же ев­реи по­кида­ли пре­делы гет­то. Днем вы­ходи­ли как мож­но поз­днее, а ве­чером воз­вра­щались как мож­но рань­ше, свер­ну­ли де­ла и за­раба­тыва­ли не бо­лее не­об­хо­димо­го для под­держа­ния семьи, не­ус­танно мо­ля Все­выш­не­го о по­мощи. Они на­де­ялись, что пос­ле Й­амим Но­ра­им по­ложе­ние улуч­шится, по­тому что го­род уже ощу­тил не­дос­та­ток в их то­варах, и осо­бен­но по­тому, что их ис­крен­ние моль­бы бу­дут ус­лы­шаны Гос­по­дом в Ве­ликий Праз­дник.

Нас­ту­пила Ша­бат Шу­ва. Про­поведь раб­би И­оны про­ника­ла пря­мо в сер­дца и тро­нула са­мые черс­твые ду­ши, ког­да он при­зывал к ис­крен­ней мо­лит­ве и по­ка­янию. «В эту са­мую ми­нуту на­ши вра­ги, мо­жет быть, за­мыш­ля­ют не­доб­рое, ле­ле­ют в ду­ше чер­ные за­мыс­лы. Ес­ли так, то ре­шить на­шу судь­бу смо­жет чис­то­сер­дечное по­ка­яние — шу­ва!» — вос­клик­нул он. Гла­за лю­дей бы­ли пол­ны слез, вряд ли ос­та­вал­ся че­ловек, не ощу­щав­ший глу­боко­го рас­ка­яния за свои прег­ре­шения.

А в тот же день, ког­да ев­реи слу­шали раб­би И­ону в си­наго­ге, в са­мой боль­шой гос­ти­нице го­рода соб­ра­лось мно­жес­тво лю­дей, что­бы пос­лу­шать бро­дяче­го про­повед­ни­ка. Он го­ворил о том, что они про­яв­ля­ют ма­ло рве­ния в ук­репле­нии ка­толи­чес­кой ве­ры.

«Сколь­ких ев­ре­ев вы об­ра­тили в про­шед­шем го­ду? А сколь­ко еще ми­лос­тей вы по­жало­вали през­ренным по­том­кам тех, кто рас­пял Спа­сите­ля на­шего?» — все спра­шивал он.

Тут же ли­лись ре­кой пи­во и креп­кие на­пит­ки. За все пла­тил Хорст Кну­фер, сек­ре­тарь бур­го­мис­тра. На са­мом де­ле день­ги бы­ли не его, по­тому что сек­ре­тар­ское жа­лованье бы­ло не­боль­шое.

Кну­фера в го­роде не лю­били, он был чу­жаком и при­ехал с се­вера. Толь­ко бла­года­ря фрау Шуль­це он по­лучил свою дол­жность и пос­те­пен­но стал пра­вой ру­кой бур­го­мис­тра. Но по ме­ре то­го, как гру­бая тол­па на­пива­лась, он все боль­ше ка­зал­ся для них сво­им, и с каж­дым кру­гом на­пит­ков все ча­ще раз­да­вались воз­гла­сы: «Да здравс­тву­ет Кну­фер!»

Сол­нце заш­ло, ста­ло тем­неть, но ве­селье про­дол­жа­лось. Раз­да­вались неп­ристой­ные пес­ни, и уже пос­лы­шались прок­ля­тия в ад­рес ев­ре­ев. Вре­мя от вре­мени про­повед­ник по­дог­ре­вал тол­пу при­зыва­ми к мес­ти прок­ля­тому пле­мени.

«По­дож­ди­те, по­дож­ди­те нем­но­го, друзья мои. Не сто­ит слиш­ком спе­шить. У ме­ня есть но­вость!» — зак­ри­чал Хорст Кну­фер, ког­да воз­бужде­ние дос­тигло пре­дела. Он по­дал знак в ок­но, и в гос­ти­ницу во­шел от­ряд сол­дат. По зна­ку сек­ре­таря офи­цер объ­явил: «Мы при­были по при­казу ко­ман­до­вания, ко­торо­му из­вес­тно, что ев­рей­ская об­щи­на ва­шего го­рода за­мыш­ля­ет за­говор про­тив за­кон­ной влас­ти. Сей­час ев­реи соб­ра­лись в си­наго­ге, что­бы под пок­ро­вом но­чи све­рить свои гнус­ные пла­ны».

Шуль­це Кнурр, ко­торый до этой ми­нуты спо­кой­но си­дел за сто­лом вмес­те с чле­нами ма­гис­тра­та, вско­чил, по­ражен­ный ус­лы­шан­ным: «По­кажи­те мне ор­дер! Я ев­ре­ям не друг, но мне ка­жет­ся, на та­кую под­лость они не спо­соб­ны».

Он про­читал вну­шитель­ный до­кумент, в ко­тором го­вори­лось, что от­ряд име­ет при­каз най­ти и арес­то­вать ев­ре­ев-за­говор­щи­ков.

«Хва­тай­те их! Хва­тай­те!» — во­пила тол­па.

Но все про­дол­жа­ли пить еще це­лый час, а в это вре­мя Хорст Кну­фер не­замет­но да­вал рас­по­ряже­ния слу­гам. Не­из­вес­тно от­ку­да по­яви­лось ору­жие — муш­ке­ты, саб­ли и длин­ные же­лез­ные ло­мы. Пь­яная, ору­щая тол­па прис­тро­илась за сол­да­тами, во­ору­жен­ны­ми але­бар­да­ми, и нап­ра­вилась про­тив сво­его веч­но­го вра­га — ев­ре­ев.

В то же са­мое вре­мя ев­реи выш­ли из до­мов и по уз­ким улоч­кам гет­то нап­ра­вились в си­наго­гу на сли­хот. Раб­би И­она Ша­риф и луч­шие тал­му­дис­ты не по­кида­ли си­наго­гу весь ве­чер — изу­чали То­ру, го­товя свой дух к свя­щен­ной служ­бе.

До­ма ев­ре­ев уже опус­те­ли, ког­да разъ­ярен­ная тол­па во­ору­жен­ных лю­дей сор­ва­ла во­рота гет­то и ус­тре­милась к си­наго­ге. Ка­вана мо­лящих­ся бы­ла столь ве­лика, что они не слы­шали ни­чего, кро­ме го­лоса раб­би И­оны — ха­зана. Мно­гие да­же не ог­ля­нулись, ког­да две­ри си­наго­ги рас­пахну­лись нас­тежь и пь­яные, по­теряв­шие че­лове­чес­кий об­лик раз­бой­ни­ки бро­сились на без­за­щит­ных ев­ре­ев.

«Вни­мание!» — зак­ри­чали сол­да­ты, а офи­цер под­нялся по сту­пеням би­мы, где сто­ял раб­би И­она в мо­лит­венных одеж­дах, по­качи­ва­ясь в мо­лит­венном эк­ста­зе. Кра­сивым вы­соким го­лосом он за­пел мо­лит­ву «Бэ мо­ца­эй ме­нуха».

«По вы­сочай­ше­му по­веле­нию ты арес­то­ван!» — прер­вал офи­цер мо­лит­ву раб­би И­оны, но го­лос его зад­ро­жал, ког­да он встре­тил­ся взгля­дом с че­лове­ком, весь об­лик и си­ла ду­ха ко­торо­го вну­шали не­воль­ное бла­гого­вение. Нес­коль­ко мгно­вений ца­рило нап­ря­жен­ное мол­ча­ние.

Вдруг офи­цер опус­тился на ко­лени и, дро­жа всем те­лом, по­цело­вал край та­лиса раб­би И­оны.

«Что ты де­ла­ешь?!» — кри­чал Шуль­це Кнурр, пы­та­ясь проб­рать­ся сквозь оне­мев­шую тол­пу.

«Тот, кто тро­нет рав­ви­на или его лю­дей, зап­ла­тит жизнью!» — вос­клик­нул офи­цер. Сол­да­ты ми­гом на­вели по­рядок в тол­пе. За­тем офи­цер об­ра­тил­ся к бур­го­мис­тру.

«Твой сек­ре­тарь, — ска­зал он, ука­зывая на Кну­фера, ко­торый тут же стал пря­тать­ся за спи­нами лю­дей, — дос­тал этот ор­дер об­манным пу­тем. Он под­ку­пил мо­их ко­ман­ди­ров. Но од­но­го взгля­да на ли­цо это­го свя­того че­лове­ка дос­та­точ­но, что­бы по­нять, что он не спо­собен на злое де­ло… Мно­го раз ли­цо, по­доб­ное это­му, яв­ля­лось мне во сне на­кану­не бит­вы, при­нося си­лу ду­ха и уве­рен­ность. Я не поз­во­лю ни­кому и паль­цем тро­нуть его и этих лю­дей!»

Бур­го­мистр гроз­но пос­мотрел на сек­ре­таря. «Ва­ша честь, — за­бор­мо­тал Кну­фер, — я сде­лал это в уго­ду ва­шей же­не. Она про­сила все так ус­тро­ить, по­тому что тор­го­вец тка­нями ос­корбил ее».

Шуль­це Кнур­ра зах­лес­тну­ло чувс­тво глу­бочай­ше­го сты­да. Он ве­лел го­рожа­нам не­мед­ленно по­кинуть си­наго­гу и ра­зой­тись по до­мам.

«Сла­ва Все­выш­не­му, что Он пре­дот­вра­тил столь пос­тыдное де­ло. Мы чуть бы­ло не при­чини­ли страш­но­го зла ни в чем не по­вин­ным лю­дям по при­хоти глу­пой жен­щи­ны», — про­из­нес он, удос­то­верив­шись, что пос­ледний из пред­по­лага­емых мсти­телей ти­хо уда­лил­ся.

Ев­реи Гей­динг­сфель­да за­вер­ша­ли свои мо­лит­вы в сос­то­янии ве­личай­ше­го ду­шев­но­го подъ­ема и ра­дос­тной бла­годар­ности. Слу­чилось са­мое нас­то­ящее чу­до. Они ви­дели его собс­твен­ным гла­зами. Ру­ка Гос­по­да от­вра­тила ве­ликое зло. К мо­лит­вам се­лихо­та до­бави­лись осо­бые сло­ва бла­годар­ности, со­чинен­ные раб­би И­оной.

Читайте также: