Мимоза

Не знаю, в ка­ком краю, не ве­даю, в ка­кие вре­мена прик­лю­чилась эта ис­то­рия. Да и не все ли рав­но? Мо­жет, да­леко — там, где не­бо с зем­лей схо­дят­ся. А мо­жет, близ­ко — ру­кой по­дать. Жил не­ког­да на све­те юно­ша. При­гожий да стат­ный. Каж­дый день хо­дил на ре­ку ры­бу ло­вить. И вся­кий раз ста­рика там встре­чал. Си­дит ста­рик на бе­регу и ти­хо так при­гова­рива­ет:

— Ло­вись, ло­вись, ло­вись! Ло­вись, ло­вись, ло­вись! Ухо­ди, ма­лая рыб­ка, при­ходи, боль­шая!

Стал за ним юно­ша сле­дить тай­ком да под­смат­ри­вать. Ры­бы, что по­боль­ше, все к ста­рику плы­вут. Не стер­пел как-то юно­ша и го­ворит:

— Доб­рый де­душ­ка! На­учи ме­ня ры­бу ло­вить, как ты ло­вишь!

Под­нял ста­рик го­лову и от­ве­ча­ет:

— Не ста­ну я те­бя учить ры­бу ло­вить. Па­рень ты, ви­жу, чес­тный, иди луч­ше вдоль реч­ки по бе­регу, ждет те­бя уда­ча.

Ска­зал так ста­рик, трях­нул лес­кой, толь­ко вол­ны по во­де за­бега­ли, а сам ис­чез.

По­дивил­ся па­рень и ду­ма­ет: «Не ина­че, как ста­рик этот — бес­смертный шэнь­сянь. Пос­лу­ша­юсь-ка я его, пой­ду по бе­регу, мо­жет, и вправ­ду уда­ча ме­ня там ждет». И по­шел юно­ша по бе­регу. С по­луд­ня шел до ве­чера. Уже сол­нышко за­кати­лось, звез­ды на не­бе за­горе­лись, лу­на за­си­яла. Вдруг ви­дит юно­ша — за­водь пе­ред ним по­яви­лась боль­шая, вся ло­тоса­ми по­рос­шая. И лу­на буд­то яр­че ста­ла. А мо­жет, не лу­на это, а ло­тосы так свер­ка­ют. За­любо­вал­ся юно­ша, заг­ля­дел­ся, как вдруг ви­дит — листья ло­тосов ле­гонь­ко за­шеве­лились, цве­ты за­колы­хались. Сде­лал юно­ша шаг, да, вид­но, на зе­леный ли­шай­ник нас­ту­пил, пос­коль­знул­ся и упал. А как под­нялся на но­ги и вок­руг ог­ля­дел­ся, мес­та это­го не приз­нал. Звез­ды с не­ба на зем­лю спус­ти­лись, рас­сы­пали свои огонь­ки по изум­рудным ту­там. Ма­лень­кий до­мик в ро­ще сто­ит, дверь при­от­кры­та чуть-чуть, в щель вид­но, как де­вица при лам­пе шелк ткет. На де­вице длин­ная юб­ка на­дета, буд­то тем­но-зе­леный ло­тосо­вый лист в пла­мени лам­пы све­тит­ся. В во­лосы, чер­ные как во­ронье кры­ло, вот­кнут све­жий бу­тон ло­тоса. По­дошел юно­ша к до­мику и спра­шива­ет:

— Ку­да это я за­шел?

Пе­рес­та­ла де­вуш­ка ткать, под­ня­ла го­лову и го­ворит:

— Не ста­ну те­бя об­ма­нывать. Заб­рел ты в Де­рев­ню ло­тосов, а я — Де­ва-ло­тос. Коль ус­тал в до­роге, в дом иди, от­дохни.

Де­вуш­ка и впрямь бы­ла хо­роша, буд­то ло­тос под лу­ной. Об­ра­довал­ся юно­ша, в дом во­шел, а де­вица вы­мол­ви­ла сло­во, дру­гое, опус­ти­ла го­лову и сно­ва ткать при­нялась. Да так быс­тро, что и не раз­гля­дишь, как она чел­нок под ос­но­ву про­пус­ка­ет. Толь­ко се­реб­ря­ный на­пер­сток бе­лой до­рож­кой блес­тит. Мол­чит де­вуш­ка, соб­рался юно­ша ухо­дить — не удер­жи­ва­ет, мол­ча до две­рей про­вожа­ет. Сту­пил юно­ша шаг, сту­пил дру­гой, ог­ля­дел­ся — все ис­чезло, толь­ко за­водь боль­шая свер­ка­ет. Сто­ит юно­ша и ду­ма­ет: «Ни­как это цве­ток ло­тоса фе­ей обо­ротил­ся. Вот бы мне та­кую бес­смертную де­ву в же­ны взять».

Вер­нулся юно­ша до­мой, де­лать ни­чего не мо­жет, не ле­жит у не­го ду­ша к ра­боте. Не стем­не­ло еще, а он уже к ло­тосо­вой бух­те по­дал­ся. Сол­нце ни­как не спря­чет­ся за го­ры, по во­де зо­лотые че­шуй­ки рас­сы­пало, за­лило баг­рянцем ло­тосы. С ве­ликим тру­дом дож­дался юно­ша тем­но­ты, смот­рит — пе­ред ним и впрямь Де­ва-ло­тос по­яви­лась. Лас­ко­вая та­кая, лас­ко­вее, чем вче­ра. Ве­лела де­вуш­ка юно­ше рва­ную кур­тку снять и да­вай ее чи­нить: сте­жок за стеж­ком, сте­жок за стеж­ком. По­чини­ла и юно­ше по­дала. А юно­ша пог­ля­дел на де­вуш­ку и го­ворит:

— Я ведь один-оди­неше­нек на све­те!

Де­ва-ло­тос буд­то не слы­шит, го­лоса не по­да­ет, про­вожа­ет юно­шу до две­рей.

Вер­нулся юно­ша до­мой уже за пол­ночь. Ни­как мес­та се­бе не най­дет: ся­дет — не си­дит­ся ему. Вста­нет — опять ней­мет­ся. И по­бежал он сно­ва к реч­ке. Над реч­кой бе­лый ту­ман сте­лет­ся, туф­ли от ро­сы мок­нут, А юно­ша бе­жит что есть мо­чи. Прим­чался к ло­тосо­вой за­води, ког­да уже пти­цы на ивах за­пели. Сол­нце взош­ло, ра­зог­на­ло ту­ман. Еще проз­рачнее по­каза­лась юно­ше во­да в за­води, еще чи­ще листья ло­тосов, а по неж­ным ле­пес­ткам жем­чу­жины-ро­син­ки пе­река­тыва­ют­ся. Вок­руг аро­мат ло­тосов раз­ли­ва­ет­ся. Идет юно­ша вдоль за­води, смот­рит — в се­реди­не цве­ток воз­вы­ша­ет­ся, са­мый боль­шой, са­мый кра­сивый. Стал юно­ша га­дать: «Уж не этот ли цве­ток Де­вой-ло­тосом обо­рачи­ва­ет­ся?» Толь­ко по­думал он так, смот­рит — зад­ви­гал­ся цве­ток и на во­де от­ку­да ни возь­мись Де­ва-ло­тос по­яви­лась. Идет де­ва по вол­нам, толь­ко юб­ка длин­ная по вет­ру раз­ве­ва­ет­ся. От ра­дос­ти за­был юно­ша, что пе­ред ним фея, хо­тел удер­жать ее, чтоб под во­ду не уш­ла, но толь­ко бы­ло соб­рался про­тянуть ру­ку, а де­ва уже на бе­регу сто­ит. И ра­ду­ет­ся она и пе­чалит­ся.

Го­ворит де­ва:

— Не хо­чет мой отец, что­бы я с прос­тым смер­тным зна­лась. Ни­ког­да мы боль­ше с то­бой не уви­дим­ся.

Буд­то гро­мом по­рази­ло юно­шу. Сто­ит он, с мес­та не дви­нет­ся, а по­том зап­ла­кал, да так горь­ко. Уви­дела де­вуш­ка, как он го­рю­ет, как уби­ва­ет­ся, го­ловой трях­ну­ла и го­ворит:

— Ес­ли не ве­да­ешь ты стра­ха и нет у те­бя, как го­ворит­ся, «трех сер­дец и двух мыс­лей», да­вай убе­жим с то­бой к са­мому краю не­ба на ос­тров мор­ской.

Еще сле­зы у юно­ши не про­сох­ли, а уже он за­улы­бал­ся:

— С то­бой вез­де мне ра­дость — хоть в вы­соких го­рах, хоть в ди­ких ле­сах.

Вы­дер­ну­ла де­вуш­ка из во­лос бу­тон ло­тоса, ду­нула на не­го — рас­крыл­ся цве­ток: на каж­дом ле­пес­тке жем­чу­жина пе­река­тыва­ет­ся, вок­руг зе­лено­го пес­ти­ка ты­чин­ки-звез­дочки, как зо­лото, блес­тят! Под­ня­ла де­вуш­ка од­ной ру­кой цве­ток, слов­но зон­тик рас­кры­ла, дру­гой ру­кой юно­шу за ру­ку взя­ла, и по­лете­ли они в под­не­бесье. Бе­лые об­ла­ка их по спи­не гла­дят, ор­лы у них под но­гами крыль­ями ма­шут. Так вы­соко они ле­тят да так быс­тро, что и опи­сать не­воз­можно. Ни с чем их не срав­нишь, раз­ве что с чу­дес­ной па­да­ющей звез­дой. Буд­то вре­мени сов­сем ма­ло прош­ло, а они уже на зем­лю опус­ти­лись, пря­мо в гор­ное ущелье. Пог­ля­дел юно­ша под но­ги — все тра­вой по­рос­ло, а на тра­ве кам­ни раз­бро­саны. Пог­ля­дел вок­руг — вы­сочен­ные го­ры друг на дру­га гро­моз­дятся. Заг­рустил юно­ша, а Де­ва-ло­тос ра­ду­ет­ся:

— Я ткать ста­ну, а ты охо­тить­ся, вот и бу­дет у нас еда да одеж­да.

— А жить где бу­дем? — спра­шива­ет юно­ша.

— Не твоя это за­бота. Сме­ню я шел­ко­вую юб­ку на хол­що­вую, не ху­же те­бя смо­гу сос­но­вые вет­ви ло­мать да ту­ты са­жать.

Так и сде­лала де­вуш­ка: ски­нула длин­ную зе­леную юб­ку, бро­сила под но­ги, по­лете­ла юб­ка, зак­ру­жилась и ста­ла ти­хонь­ко на зем­лю опус­кать­ся. Под­ве­ла де­вуш­ка юно­шу к то­му мес­ту, где юб­ка опус­ти­лась. Смот­рит юно­ша — вмес­то юб­ки за­водь боль­шая, как изум­руд блес­тит. Пос­ре­ди за­води до­мик сто­ит. К до­му мос­тик пе­реки­нут. Пе­реш­ли юно­ша с де­вуш­кой мос­тик, вош­ли в дом — прос­торно там и че­го толь­ко нет: ко­тел, чаш­ки, ков­ши­ки, та­зы, ци­нов­ки, оде­яла, ут­варь раз­ная, да­же ткац­кий ста­нок у сте­ны сто­ит.

Ут­ром юно­ша на охо­ту соб­рался. Вы­бежа­ла Де­ва-ло­тос за во­рота, вы­тащи­ла из во­лос бу­тон ло­тоса, от­да­ла его юно­ше и го­ворит:

— Возь­ми этот цве­ток, он за­щитит те­бя от вся­ких га­дов, от вол­ков и тиг­ров, от кро­вожад­ных бар­сов. Уви­дят они его — сра­зу убе­гут. Толь­ко смот­ри бе­реги его, ни­кому не да­вай.

Взял юно­ша цве­ток и в путь от­пра­вил­ся. Ка­раб­ка­ет­ся он на вос­точные го­ры, а там зай­цы и вправ­ду че­лове­ка не бо­ят­ся, но раз­бе­га­ют­ся, фа­заны не уле­та­ют. На­ловил он фа­занов и зай­цев ве­ликое мно­жес­тво, в об­ратный путь соб­рался. Идет и ви­дит — на гор­ном скло­не ту­товый лес зе­лене­ет. По­дошел поб­ли­же, а это, ока­зыва­ет­ся, Де­ва-ло­тос ту­товые вет­ви ло­ма­ет, меж ка­ме­ями вты­ка­ет. Не ус­пе­ет вот­кнуть, а вет­ка уже в ог­ромное ту­товое де­рево прев­ра­тилась. Ло­ма­ет де­ва сос­но­вые вет­ки, от­ды­ху се­бе не да­ет, ло­ма­ет, меж кам­ня­ми вты­ка­ет. Ру­ки в кровь из­ра­нены, сол­нце ли­цо опа­лило.

Жаль ста­ло юно­ше де­вуш­ку, ок­ликнул он ее:

— Пой­дем до­мой, пе­редох­нем ма­лость.

А де­ва знай сме­ет­ся:

— Мы дом здесь пос­та­вим, хо­зяй­ством об­за­ведем­ся, вот я и хо­чу, что­бы про­тока эта боль­шим озе­ром ста­ла, а на го­рах что­бы ту­товый лес вы­рос.

Охо­тит­ся юно­ша день, охо­тит­ся дру­гой, на тре­тий взоб­рался он на за­пад­ные го­ры. Смот­рит — ди­кие ко­ни та­буном па­сут­ся, це­лые ста­да ди­ких коз пря­мо к не­му бе­гут. Схва­тил юно­ша ко­зу, вско­чил на ко­ня, пос­ка­кал до­мой. А до­ма на ка­не зе­леный шелк ле­жит. Бе­рет Де­ва-ло­тос ку­сок шел­ка, на тра­ве его рас­сти­ла­ет, шелк тот­час в зе­леную во­ду прев­ра­ща­ет­ся.

За­вече­рело, а Де­ва-ло­тос все ткет да ткет свой шелк, ни рук, ни ног от ус­та­лос­ти не чу­ет. По­жалел ее юно­ша и го­ворит:

— Ночь ско­ро. Пе­редох­ни ма­лость.

А де­ва знай сме­ет­ся:

— Мы дом здесь пос­та­вим, хо­зяй­ством об­за­ведем­ся, вот я и хо­чу, что­бы про­тока эта боль­шим озе­ром ста­ла, а на го­рах что­бы ту­товый лес вы­рос.

Про­шел день, за ним дру­гой, ме­сяц кон­чился, дру­гой на­чал­ся. Не­из­вес­тно, сколь­ко вре­мени прош­ло. На­вер­но, мно­го, по­тому что при­метил юно­ша, что уже не так прек­расна Де­ва-ло­тос, как преж­де. Не так блес­тят ее чер­ные во­лосы. Ро­зовое ли­чико не так си­яет. Спра­шива­ет ее юно­ша:

— Не от ра­боты ли да за­боты сос­та­рилась ты ра­но?

Ни­чего не ска­зала Де­ва-ло­тос, толь­ко го­ловой мот­ну­ла.

От­пра­вил­ся юно­ша од­нажды на охо­ту. С од­ной го­ры спус­тится, на дру­гую взбе­рет­ся, из од­но­го ущелья вый­дет, в дру­гое вой­дет. И доб­рался он до ло­щины по ту сто­рону го­ры. Под­нял го­лову, ог­ля­дел­ся — ни цве­точ­ка ниг­де, ни тра­вин­ки, толь­ко пе­щера чер­не­ет. Ду­мал юно­ша, ду­мал, смот­рел, смот­рел да и взоб­рался на го­ру. Взял ло­тос, ко­торый же­на ему ког­да-то да­ла, и сме­ло во­шел в пе­щеру. Идет он, а в пе­щере все тем­нее ста­новит­ся, все мрач­нее, да и кровью буд­то за­пах­ло. Вдруг от­ку­да ни возь­мись тигр выс­ко­чил, гла­за — два фо­наря, пасть ра­зину­та, то­го и гля­ди, бро­сит­ся на юно­шу. От­пря­нул в стра­хе юно­ша, цве­ток за­вет­ный тиг­ру по­казал, из цвет­ка то­го крас­ный луч выр­вался, тон­кий и длин­ный, ну, пря­мо мол­ния. По­вер­нулся тигр, прочь по­бежал.

По­шел юно­ша даль­ше, идет, идет, вдруг навс­тре­чу ему стая вол­ков. Хвос­ты длин­ные по зем­ле во­лочат­ся, уши тор­чком. Ок­ру­жили вол­ки юно­шу. От­пря­нул он в стра­хе, по­казал им за­вет­ный цве­ток. Выр­вался из то­го цвет­ка луч-мол­ния. Опус­ти­ли вол­ки го­ловы, по­вер­ну­ли, на­утек бро­сились. По­шел юно­ша даль­ше, идет, идет, вдруг ви­дит — впе­реди свет­лее ста­ло. Про­шел еще нем­но­го, пе­ред вы­соки­ми во­рота­ми очу­тил­ся. Рас­пахнул во­рота, смот­рит — за во­рота­ми фо­нари яр­кие го­рят, све­чи ог­нем по­лыха­ют. Кан сто­ит, на ка­не кра­сави­ца. Ли­цо бе­лое, гу­бы алые, го­лос лас­ко­вый, вид при­вет­ли­вый. За­гово­рила кра­сави­ца с юно­шей, вмиг с ка­на сос­ко­чила, навс­тре­чу ки­нулась. Вспом­нил тут юно­ша Де­ву-ло­тос. Раз­ве срав­нишь ее с этой кра­сави­цей? Во­шел во двор, сел на кан, поб­ли­же к кра­сави­це. А кра­сави­ца ще­бечет, сме­хом звон­ким за­лива­ет­ся, зо­лотой бо­кал ви­ном на­пол­ня­ет, на се­реб­ря­ных блюд­цах за­кус­ки под­но­сит. От­ве­дал юно­ша за­кусок с се­реб­ря­ных блю­дец, из зо­лото­го бо­кала ви­на вы­пил, кра­сави­ца вок­руг не­го так и вь­ет­ся. И взял юно­ша ее се­бе в же­ны. В уте­хах да за­бавах не за­метил, как три дня прош­ло, три но­чи про­лете­ло. А про доб­ро­ту Де­вы-ло­тос сов­сем за­был. Сам ра­ду­ет­ся, а не ду­ма­ет, как тя­жело сей­час на сер­дце у феи ло­тосов. Вот и чет­вертый день нас­тал.

— Хо­чу я род­ных на­вес­тить, — го­ворит кра­сави­ца, — да бо­юсь га­дов ядо­витых, тиг­ров злых и кро­вожад­ных бар­сов.

Не стал тут юно­ша раз­ду­мывать. Да и за­чем? Как го­ворит­ся, триж­ды по семь — двад­цать один. От­дал он кра­сави­це цве­ток за­вет­ный. Эх! Толь­ко выш­ла кра­сави­ца из до­ма, во­рота за ней с гро­хотом зах­лопну­лись и ста­ло тем­ным-тем­но. Вы­тянул юно­ша ру­ку — нат­кнул­ся на ка­мень, вы­тянул дру­гую — опять ка­мень. И под но­гами ка­мень. А за дверь­ми тиг­ры ры­чат, вол­ки во­ют. Вдруг ка­мень под но­гами за­шеве­лил­ся, да и над го­ловой кам­ни вот-вот об­ру­шат­ся. Стал юно­ша кри­чать — ник­то не от­кли­ка­ет­ся, стал на по­мощь звать — ник­то не от­зы­ва­ет­ся. Страш­но ста­ло юно­ше. Сел он у кам­ня, при­горю­нил­ся.

А Де­ва-ло­тос о ту по­ру в до­ме си­дела, шелк усер­дно тка­ла. По­том под­ня­ла го­лову, смот­рит — на дво­ре уж пол­день, а му­жа все нет да нет. За­ныло у де­вы сер­дце. По­гада­ла она на паль­цах и сра­зу все по­няла: на зем­ле час про­ходит, а в пе­щере день ночью сме­ня­ет­ся. Зна­чит, це­лых три дня ми­лу­ет­ся юно­ша с жен­щи­ной-обо­рот­нем. Раз­гне­валась де­ва, обид­но ей ста­ло, не зна­ет, что де­лать: спа­сать его или не спа­сать. Вздох­ну­ла она ти­хонь­ко, уро­нила две сле­зин­ки и ре­шила: «Пусть он не хо­рош, а плох, все рав­но спа­су ему жизнь». С быс­тро­той вет­ра пе­реби­ралась она с го­ры на го­ру, из ущелья в ущелье. И на­конец очу­тилась у се­вер­но­го скло­на той са­мой го­ры, где был за­точен юно­ша. Хо­тела Де­ва-ло­тос в пе­щеру вой­ти, смот­рит — вход ог­ромны­ми кам­ня­ми за­вален. Не ста­ла она меш­кать, заб­ра­лась на са­мую вер­ши­ну го­ры, сня­ла с паль­ца се­реб­ря­ный на­пер­сток и бро­сила. Уго­дил на­пер­сток пря­мо в кам­ни, и раз­дви­нулись они ти­хонь­ко: ни ис­кры не ви­дать, ни гро­хота не слы­хать; ни уз­кой ще­ли, ни ши­роко­го про­лома. А толь­ко про­бура­вил се­реб­ря­ный на­пер­сток ко­лодец, круг­лый-прек­руглый, глу­бокий-прег­лу­бокий — дна не вид­но. Го­ру ту гро­мад­ную пря­мо нас­квозь про­бил.

А юно­ша тем вре­менем си­дит в пе­щере, ни­как ему из нее не вый­ти, тем­но вок­руг. Сож­мет паль­цы — ку­лака не ви­дит. Ра­зож­мет — ла­дони не раз­гля­дит. Страш­но ему, тос­ка его гры­зет. «Как же выб­рать­ся от­сю­да?» — ду­ма­ет юно­ша. И толь­ко он так по­думал, свет­ло ста­ло в пе­щере, не ус­пел мор­гнуть, а Де­ва-ло­тос тут как тут. Взя­ла она его за ру­ку, за со­бой по­вела. Не ус­пел юно­ша спи­ны ра­зог­нуть, а уже на вер­ши­не го­ры очу­тил­ся.

Де­ва нак­ло­нилась, се­реб­ря­ный на­пер­сток по­доб­ра­ла, опять на па­лец на­дела. И в тот же миг ко­лодец ис­чез, буд­то его и не бы­ло.

Стыд­но юно­ше и тре­вож­но. Не раз­гне­валась на не­го фея, толь­ко сле­зы у нее из глаз за­капа­ли, и го­ворит она юно­ше:

— Не ду­мала я, не га­дала, что ты ме­ня так оби­дишь! Не ута­ила я от те­бя, что есть у ме­ня два сок­ро­вища: этот на­пер­сток — ключ, от­кры­ва­ющий го­ры, да ло­тос. Возь­му ло­тос в ру­ки — мо­гу по си­нему не­бу ле­тать, вот­кну его в во­лосы — мо­лодой нав­сегда ос­та­нусь.

Толь­ко Де­ва-ло­тос это ска­зала, на­летел на пе­щеру гроз­ный вихрь. Жен­щи­на-обо­ротень его нас­ла­ла. Схва­тила де­ва юно­шу за ру­ку, и по­бежа­ли они прочь от это­го мес­та. Те­перь за­вет­ным цвет­ком вла­дела злая кол­дунья, и не бы­ло у Де­вы-ло­тос си­лы та­кой, что­бы ее одо­леть. Вот и ре­шила Де­ва-ло­тос зав­лечь кол­дунью к се­бе в ущелье. Не­даром го­ворят: «мед­ленный челн быс­тро­го ко­ня об­го­нит». Мчит­ся де­ва — по стрем­ни­не плы­вет, юно­ша зем­ли под со­бой не чу­ет. А кол­дунья меж­ду тем на­гонять их ста­ла. Приб­ли­зить­ся не сме­ет, бо­ит­ся Де­ву-ло­тос, а юно­шу зо­вет:

— Вер­нись!

— Смот­ри не обо­рачи­вай­ся, — на­казы­ва­ет Де­ва-ло­тос, — не то по­гиб­нешь!

А кол­дунья не уни­ма­ет­ся:

— Вспом­ни, юно­ша, как хо­рошо нам в пе­щере бы­ло! Как три дня мы ми­лова­лись! Про мою кра­су вспом­ни!

Слу­шал юно­ша, слу­шал, к за­вер­те­лось у не­го все в го­лове, зак­ру­жилось. Не стер­пел он, обер­нулся. А кол­дунья мах­ну­ла плат­ком, и но­ги юно­ши са­ми к ней по­бежа­ли. Приз­ва­ла тут кол­дунья змею, се­ла на нее вер­хом вмес­те с юно­шей и с вет­ром к пе­щере по­лете­ла.

Вздох­ну­ла Де­ва-ло­тос:

— Я ли не хо­тела те­бя спас­ти! Я ли не ста­ралась! Да все нап­расно!

Спус­тя нем­но­го вре­мени по­дош­ла Де­ва-ло­тос к пе­щере кол­дуньи. Смот­рит — одеж­да ва­ля­ет­ся и кос­ти воз­ле пе­щеры раз­бро­саны. Взя­ла Де­ва-ло­тос одеж­ду юно­ши, по­доб­ра­ла его кос­ти, за­копа­ла воз­ле сво­ей хи­жины.

Очень тру­долю­бивой бы­ла Де­ва-ло­тос. Днем шел­копря­дов кор­мит, ту­товые де­ревья са­жа­ет. А ночью при све­те лам­пы шелк ткет. Про­шел год, дру­гой, тре­тий. Из тех сос­но­вых ве­ток, ко­торые Де­ва-ло­тос в го­рах по­наты­кала, боль­шие сос­ны вы­рос­ли, из ту­товых вет­вей тем­но-зе­леные ту­ты под­ня­лись — все го­ры вок­руг зе­лены­ми ста­ли. Зе­леный шелк, ко­торый де­ва тка­ла, в свер­ка­ющее хрус­таль­ное озе­ро прев­ра­тил­ся. В тем­но-зе­леной ро­ще раз­ноцвет­ные ба­боч­ки пор­ха­ют, на неж­но-зе­леном озе­ре ло­тосы рас­пуска­ют­ся. И вот од­нажды уви­дала Де­ва-ло­тос, что на мо­гил­ке воз­ле ее хи­жины тра­вин­ка вы­рос­ла. Дот­ро­нулась до нее де­ва, а тра­вин­ка зас­ты­дилась, свер­ну­ла лис­точки и по­ник­ла.

Че­рез нес­коль­ко дней при­шел на озе­ро ры­бачить тот са­мый ста­рик, ко­торо­го од­нажды повс­тре­чал юно­ша. Де­ва-ло­тос рас­ска­зала ему все без утай­ки про то, что с ней прик­лю­чилось. Ушел ку­да-то ста­рик и вско­ре при­нес де­вуш­ке за­вет­ный ло­тос, ко­торый он от­нял у кол­дуньи. Вот­кну­ла де­вуш­ка в свои чер­ные во­лосы ло­тос, сно­ва заб­лесте­ли во­лосы, преж­ней кра­сой зас­верка­ло ли­чико. Соб­рал ста­рик се­мена той зе­леной трав­ки и ушел в да­лекие го­ры. А на дру­гой год вес­ной зе­леные тра­вин­ки вы­рос­ли пов­сю­ду: и в гор­ных ро­щах, и у са­мого мо­ря на приб­режных хол­мах, и да­же в ма­лень­ких са­диках у до­мов. И наз­ва­ли лю­ди эти тра­вин­ки зас­ты­дись-тра­вой, или ми­мозой. По сию по­ру сто­ит толь­ко дот­ро­нуть­ся до ми­мозы, а она уже свер­ну­ла свои лис­точки и по­ник­ла. По сию по­ру хо­дят по све­ту лю­ди, по­хожие на то­го юно­шу. Уви­дят но­вое и сра­зу за­быва­ют о ста­ром. И не стыд­но им!