Портрет девушки из дворца

Есть в го­рах Ишань два мес­та. Од­но зо­вет­ся Цзю­лун­коу — ущелье Де­вяти дра­конов, дру­гое — Ци­лун­коу — ущелье Се­ми дра­конов. Так вот, око­ло ущелья Де­вяти дра­конов сто­яла ма­лень­кая де­ревуш­ка, и жи­ла в той де­ревуш­ке ста­руха со сво­им единс­твен­ным сы­ном, по проз­ва­нию Тянь-тай. Де­вяти лет от ро­ду уже умел Тянь-тай бар­су­ков в го­рах ло­вить, две­над­ца­ти лет не стра­шил­ся из волчь­их нор вол­чат тас­кать. При­гожим да стат­ным уро­дил­ся юно­ша, ник­то с ним не срав­нится. Ли­цо доб­рое, гля­дит ве­село, си­лен, сме­калист, рос­том вы­сок. Уй­дет спо­заран­ку за хво­рос­том в го­ры, ве­чером до­мой во­ротит­ся. На вы­сокие го­ры взби­ра­ет­ся, с круч кру­тых спус­ка­ет­ся, че­рез бур­ные ре­ки пе­реп­равля­ет­ся, уз­ки­ми тро­пин­ка­ми-ни­точ­ка­ми про­бира­ет­ся.

И вот од­нажды осенью в са­мый се­зон дож­дей нес­коль­ко дней кря­ду ли­вень лил, а у Тянь-тая в до­ме, как го­ворит­ся, ни хво­рос­тинки не най­дешь, ни зер­нышка ри­са не сы­щешь. Жда­ли, жда­ли, по­ка дождь пе­рес­та­нет, вёд­ро нас­та­нет, да ждать ус­та­ли. Взял юно­ша ве­рев­ку, ко­ромыс­ло, то­пор прих­ва­тил и от­пра­вил­ся в го­ры хво­рост ру­бить. А то­пор у юно­ши, ска­зать про то на­доб­но, суп­ро­тив обыч­но­го вчет­ве­ро тя­желее был, куз­нец на­роч­но та­ким его вы­ковал. Пе­решел Тянь-тай че­рез гор­ное ущелье, во­да там бур­лит — гром гро­мыха­ет, взоб­рался на склон, дож­де­вой во­дой умы­тый, про­шел по тро­пин­ке-ни­точ­ке и на­конец до ле­сис­то­го мес­та доб­рался. Толь­ко ус­пел он нем­но­го хво­рос­та на­рубить, ве­тер дождь приг­нал. Как хлы­нет дождь — аж кам­ни с го­ры вниз по­сыпа­лись, за­гуде­ло вок­руг, за­шуме­ло. Дож­дался юно­ша, по­ка дождь пе­рей­дет, за­лез на де­рево, на са­мую ма­куш­ку, ог­ля­дел­ся — все ущелье во­дой на­пол­ни­лось, ре­ки из бе­регов выш­ли. Пос­мотрел юно­ша в ту сто­рону, где его де­ревуш­ка сто­яла, и ду­ма­ет: «Мать, на­вер­но, к во­ротам выш­ла, тре­вожит­ся, мо­жет, унес ме­ня бур­ный по­ток, ждет не дож­дется». Взя­ла юно­шу до­сада, так бы, ка­жет­ся, и по­летел сей­час до­мой! Толь­ко не уп­ра­вить­ся ему с гор­ным по­током — сви­реп очень! Ду­мал юно­ша, ду­мал и не­ча­ян­но то­пор из рук вы­ронил. Дзинь! — упал то­пор на боль­шой чер­ный ка­мень. Хо­тел юно­ша его под­нять, нак­ло­нил­ся. Ай-я! Ка­мень ше­лох­нулся, и вдруг от­ку­да ни возь­мись ста­руха по­яви­лась. Спра­шива­ет ста­руха гром­ким го­лосом:

— Кто ко мне в дверь сту­чал­ся? Кто ко мне в дверь сту­чал­ся? Кто ко мне в дверь сту­чал­ся?

Два ра­за ни­чего не от­ве­тил юно­ша, а на тре­тий рас­храб­рился, слез с де­рева и от­ве­ча­ет:

— Я к те­бе сту­чал­ся!

А ста­руха опять его спра­шива­ет:

— Что же те­бе на­доб­но, за­чем сту­чал­ся?

Ре­шил юно­ша рас­ска­зать ста­рухе все, как есть, и го­ворит:

— Ты, доб­рая жен­щи­на, ви­дать, не зна­ешь, что я каж­дый день хо­жу за хво­рос­том, каж­дый день с круч кру­тых спус­ка­юсь, на го­ры вы­сокие взби­ра­юсь, тяж­ко мне, да не про то речь. Нын­че все вок­руг во­дой за­лило, как мне до­мой во­ротить­ся? Там ме­ня мать до­жида­ет­ся од­на-оди­нешень­ка. На­доб­но мне хво­рост про­дать да ри­су ку­пить, а то не­чего в ко­тел по­ложить.

Выс­лу­шала его ста­руха, под­ня­лась с трос­тни­ковой ци­нов­ки, да­ла ее Тянь-таю и го­ворит:

— Сто­ит сесть на эту ци­нов­ку и по­думать, где те­бе сей­час хо­чет­ся быть, ми­гом там очу­тишь­ся.

Ска­зала так ста­руха и ис­чезла. А ка­мень ше­лох­нулся и на преж­нее мес­то встал.

Сел Тянь-тай на ци­нов­ку и толь­ко по­думал: «Хо­рошо бы спер­ва в воз­дух под­нять­ся», — как ци­нов­ка мед­ленно, плав­но ста­ла вверх под­ни­мать­ся. За­хотел Тянь-тай на зем­лю спус­тить­ся — ци­нов­ка ти­хонь­ко на зем­лю спус­ти­лась.

Взва­лил Тянь-тай на пле­чо ко­ромыс­ло с хво­рос­том, сел на ци­нов­ку и быс­трее вет­ра пом­чался до­мой. Рань­ше, бы­вало, он за день все­го раз при­несет хво­рост, и то за­тем­но во­ротит­ся. А нын­че ле­та­ет се­бе и ле­та­ет на ци­нов­ке, ра­за че­тыре, а то и пять ус­пе­ва­ет с хво­рос­том обер­нуть­ся. Вско­рос­ти у не­го до­ма соб­ра­лась це­лая ку­ча хво­рос­ту, вы­менял он его на зер­но — не на один день хва­тит. И ска­зал тог­да Тянь-тай ма­тери:

— Вы­рос я, ма­туш­ка, взрос­лым стал, а даль­ше чем за сто ли от до­му ниг­де не бы­вал. Есть у те­бя те­перь и еда и одеж­да, доз­воль мне по све­ту поб­ро­дить, ми­ром по­любо­вать­ся.

— Ку­да же, сы­нок, хо­чешь ты от­пра­вить­ся?

По­думал Тянь-тай, по­думал и го­ворит:

— Слы­хал я, что в сто­лице лю­ду раз­но­го мно­го да чу­дес вся­ких, вот и хо­чу ту­да от­пра­вить­ся пог­ля­деть.

Го­ворит мать сы­ну:

— В сто­лице сам им­пе­ратор жи­вет, смот­ри, сы­нок, будь ос­то­рожен, быс­трее иди да пос­ко­рей воз­вра­щай­ся.

По­обе­щал Тянь-тай ма­тери сде­лать все, как она ве­лит, сел на ци­нов­ку и взмыл в не­бо — ни вет­ром его не об­ду­ва­ет, пи пылью не за­сыпа­ет. Не ус­пел опом­нить­ся, как в сто­лич­ном го­роде очу­тил­ся. Гля­нул вниз — сте­ны ря­дами вы­сят­ся, к сте­нам кра­сивые вось­ми­уголь­ные баш­ни прис­тро­ены, на ули­цах да в пе­ре­ул­ках на­роду ви­димо-не­види­мо. А в Зап­ретном го­роде ка­ких толь­ко нет двор­цов и па­виль­онов, так и иг­ра­ют все­ми цве­тами, так и пе­рели­ва­ют­ся. Де­ревья — изум­руд зе­леный, меж де­ревь­ев па­годы бе­ле­ют, на го­лубой во­де ло­доч­ки по­качи­ва­ют­ся. Пог­ля­дел на все это Тянь-тай, с не­ба вниз спус­тился. По­ходил по ши­роким ули­цам, по­дивил­ся на раз­ные чу­деса, ко­торых от­ро­ду не ви­дел, и за­хоте­лось ему в Зап­ретный го­род проб­рать­ся, так за­хоте­лось, что не сов­ла­дать ему с со­бой, — уж очень там кра­сиво! Дож­дался Тянь-тай, по­ка лав­ки да хар­чевни зак­ро­ют, а ба­раба­ны третью стра­жу отобь­ют, сел на вол­шебную ци­нов­ку и при­летел в Зап­ретный го­род. А там пей­за­жей див­ных — рас­ска­зывать нач­нешь — не кон­чишь, сок­ро­вищ дра­гоцен­ных — не соч­тешь. В пру­ду ло­тосы рас­тут, под кар­ни­зами круг­лые крас­ные фо­нари по­наве­шаны, на неф­ри­товых пе­рилах дра­коны вы­реза­ны — клы­ки страш­ные, ког­ти ос­трые. Сте­ны все изук­ра­шены не кар­ти­ной, так ри­сун­ком, не рель­ефом, так резь­бой или узо­ром.

Про­шел Тянь-тай ти­хонеч­ко ми­мо ль­вов — ль­вы вы­ше его рос­том, из брон­зы сде­ланы, проб­рался че­рез тун­нель — тун­нель в ис­кусс­твен­ной го­ре про­бит, зме­ею вь­ет­ся. Вдруг смот­рит юно­ша: сре­ди де­ревь­ев да цве­тов двор­цо­вый па­виль­он сто­ит. Кры­ша на два ска­та зе­леной че­репи­цей вы­ложе­на, ко­лон­ны крас­ные, ок­на узор­ча­тые. Ог­ля­дел­ся Тянь-тай — вок­руг ни ду­ши, — на неф­ри­товое крыль­цо под­нялся. Уж очень ему хо­телось по­луч­ше раз­гля­деть кар­низ, раз­ри­сован­ный цве­тами и тра­вами, пот­ро­гать круг­лые ко­лон­ны, ла­ком кры­тые. А пу­ще то­го хо­телось внутрь заг­ля­нуть, в хо­ромы да по­кои. На­любо­вал­ся юно­ша цве­тами, на тра­вы нас­мотрел­ся, пот­ро­гал круг­лые ко­лон­ны. Пос­ле по­дошел к рез­но­му окон­цу, ти­хонь­ко отор­вал шелк, нак­ле­ен­ный на ра­мы, заг­ля­нул внутрь — тем­ным-тем­но, хоть глаз вы­коли. Толь­ко хо­тел он на­зад по­дать­ся, вдруг слы­шит: хуа-ла-ла — за­шур­ша­ло что-то, вся ком­на­та раз­ноцвет­ны­ми лу­чами за­иг­ра­ла, за­ис­кри­лась. Уви­дел юно­ша в той ком­на­те ба­шен­ку, из сло­новой кос­ти вы­резан­ную, бам­бук, из зо­лота сде­лан­ный, а ря­дом с бам­бу­ком кра­сави­цу. У кра­сави­цы на за­пясть­ях зо­лотые брас­ле­ты — от них зо­лотые до­рож­ки бе­гут, в во­лосах се­реб­ря­ные цве­ты, от них се­реб­ря­ные до­рож­ки во все сто­роны рас­хо­дят­ся. В ушах серь­ги из крас­но­го кам­ня дра­гоцен­но­го, на пле­чах на­кид­ка раз­ноцвет­ная. Тон­кая та­лия шел­ко­вым по­ясом пе­рех­ва­чена, юб­ка длин­ная чуть не до пят спус­ка­ет­ся, по на­румя­нен­ным щеч­кам сле­зы-жем­чу­жин­ки ка­тят­ся. Жал­ко ста­ло Тянь-таю де­вицу. За что ее, та­кую неж­ную да сла­бую, на­каза­ли? За что тем­ной ночью в до­ме пус­том за­пер­ли? Ни ка­на здесь нет, что­бы лечь, ни ци­нов­ки, чтоб сесть, ни оде­яла, чтоб ук­рыть­ся! По­ка юно­ша ду­мал, шел­ко­вый по­яс вдруг поп­лыл в воз­ду­хе — ста­ла де­вица к юно­ше приб­ли­жать­ся. Вздрог­нул юно­ша, хо­тел убе­жать, но тут раз­дался неж­ный де­вичий го­лос:

— Вэй, ку­да же ты ухо­дишь? По­годи! Я дол­жна те­бе что-то ска­зать!

Тянь-тай не­воль­но ос­та­новил­ся и ус­лы­шал, как де­вица про­мол­ви­ла:

— Дав­ным-дав­но за­пер­ли ме­ня во двор­це и дер­жат в не­воле, с род­ным че­лове­ком сви­деть­ся не да­ют. Ут­ро ве­чер сме­ня­ет, ле­то — зи­му, а моя пе­чаль не про­ходит. Выз­во­ли ме­ня, доб­рый юно­ша!

Не мог юно­ша зла та­кого стер­петь, сог­ла­сил­ся. Да вот бе­да — не зна­ет он, как де­вуш­ку спас­ти. Со всех че­тырех сто­рон стра­жа да ноч­ной ка­ра­ул, ра­мы на ок­не креп­кие, две­ри тол­стые. Мол­чит юно­ша, а сам не ухо­дит.

Го­ворит ему де­вуш­ка:

— Сто­ит те­бе толь­ко вы­нес­ти от­сю­да кар­ти­ну, на ко­торой двор­цо­вая де­вица на­рисо­вана, и я спа­сена.

Хо­тел бы­ло юно­ша спро­сить, где та кар­ти­на на­ходит­ся, толь­ко вдруг за спи­ной у не­го ша­ги пос­лы­шались, в ком­на­те опять тем­но ста­ло, а де­вуш­ка ис­чезла. Рас­тре­вожил­ся Тянь-тай, да де­лать не­чего, сел он на свою ци­нов­ку, под­нялся на не­бо. Смот­рит — ско­ро све­тать нач­нет. По­ра до­мой воз­вра­щать­ся. Толь­ко по­думал об этом юно­ша, как ци­нов­ка его ми­гом до­мой от­везла.

Во­ротил­ся Тянь-тай до­мой, обо всем ма­тери рас­ска­зал, сел на ци­нов­ку и от­пра­вил­ся в го­ры Ишань. За­лез на де­рево, на са­мую ма­куш­ку, уро­нил то­пор на чер­ный ка­мень. Ше­вель­нул­ся ка­мень, с мес­та сдви­нул­ся, и уви­дел юно­ша ту са­мую ста­рую ста­руху:

Спра­шива­ет ста­руха:

— Кто ко мне в дверь сту­чал­ся?

Не стал Тянь-тай до­жидать­ся, по­ка ста­руха его вто­рой раз спро­сит, сос­ко­чил с де­рева и от­ве­ча­ет:

— Я к те­бе в дверь сту­чал­ся.

— Вол­шебную ци­нов­ку ты уже от ме­ня по­лучил. Че­го же еще те­бе на­доб­но?

— Не гне­вай­ся, ма­туш­ка-вол­шебни­ца! Выс­лу­шай, что я ска­жу! Вез­де в Под­не­бес­ной зе­лене­ет тра­ва, але­ют цве­ты, вез­де есть обез­до­лен­ные, им не­ведо­мы ни по­кой, ни ра­дость. Бла­года­ря те­бе я не стра­даю от го­лода, из­ба­вил­ся от не­посиль­ной ра­боты. Са­ма по­думай, мо­гу ли я по­кинуть в бе­де нес­час­тную де­вуш­ку? Ска­жи, мо­жет, зна­ешь ты, где хра­нит­ся кар­ти­на, на ко­торой на­рисо­вана де­вуш­ка из двор­ца?

Выс­лу­шала его вол­шебни­ца, пе­рес­та­ла гне­вать­ся и го­ворит лас­ко­во:

— Сер­дце у те­бя, юно­ша, доб­рое, ре­чи твои спра­вед­ли­вые. Вез­де в Под­не­бес­ной зе­лене­ет тра­ва, рас­цве­та­ют цве­ты, вез­де лю­ди дол­жны жить счас­тли­во. Я сог­ласна те­бе по­мочь, сы­нок. А сей­час выс­лу­шай, что я ска­жу. Ко­ли хо­чешь спас­ти ту де­вуш­ку, от­прав­ляй­ся в го­ры Мэн­шань, оты­щи Бай­ди­сяня — бес­смертно­го ду­ха Бе­лой зем­ли. Толь­ко пом­ни: отыс­кать его не­лег­ко. Как уви­дишь трос­тник вы­сотой в три чжа­на, ух­ва­тись за не­го, дер­ни по­силь­нее, сра­зу в во­рота вой­дешь. Ко­ли бес­смертный спать бу­дет, не жди, по­ка он прос­нется, он каж­дый раз сто двад­цать лет спит. Кри­чи — не раз­бу­дишь, тря­си — не прос­нется. Пой­дешь к ре­ке Крас­ные пес­ки, най­дешь там ма­туш­ку Чер­ную ры­бу, поп­ро­си у нее иг­лу вол­шебную.

Ска­зала так ста­руха и ис­чезла, а ка­мень ше­лох­нулся и на преж­нее мес­то встал.

Пос­лу­шал­ся Тянь-тай доб­рую вол­шебни­цу, сел на ци­нов­ку, пом­чался к го­ре Мэн­шань. А воз­ле той го­ры хреб­тов ви­димо-не­види­мо, вер­шин вы­соких да уще­лий глу­боких не счесть. На скло­нах ка­ких толь­ко де­ревь­ев нет, вся зем­ля цве­тами да тра­вою за­рос­ла. Кру­чи кру­тые и те цве­тами усе­яны, Зо­лоты­ми да се­реб­ря­ными, вок­руг див­ный аро­мат раз­ли­ва­ет­ся. Идет Тянь-тай, сог­нулся в три по­гибе­ли, по бе­регам рек да ре­чушек ищет, идет, го­ловы не под­ни­ма­ет, по ро­щам да ле­сам ры­щет. Обо­шел он все гор­ные вер­ши­ны, на те вер­ши­ны и не за­берешь­ся, об­ла­зил все гор­ные ущелья, над те­ми ущель­ями де­ревья гус­то пе­реп­ле­лись, не­ба сквозь них не ви­дать.

И при­шел на­конец юно­ша к от­весной кру­че, ба­ран и то на ней не ус­то­ит. Смот­рит: на той кру­че трос­тник вы­сотой в три чжа­на рас­тет. Ух­ва­тил­ся за не­го юно­ша, вы­дер­нул и в тот же миг уви­дал до­рогу. По­шел юно­ша по той до­роге в са­мую глубь го­ры. Шел, шел и при­шел к ка­мен­но­му до­му, прос­торно­му да вы­соко­му. Внутрь во­шел, смот­рит: кан сто­ит, из кам­ня сде­лан­ный, стол ка­мен­ный, по­душ­ки и те ка­мен­ные. Ле­жит на ка­не ка­мен­ном ста­рец бес­смертный, рос­том, по­читай, в це­лый чжан бу­дет, под го­ловой у не­го по­душ­ка ка­мен­ная. Спит ста­рец, хра­пит — гром в не­бе гре­мит. По­дошел Тянь-тай поб­ли­же, смот­рит: гла­за у ве­лика­на креп­ко-нак­репко зак­ры­ты, по все­му ви­дать — слад­ко спит. Взял его юно­ша за ру­ку, стал тряс­ти. Ру­ка, са­мое ма­лое, ты­сячу цзи­ней ве­сит, дву­мя ру­ками и то не под­нять. Ткнул юно­ша в бес­смертно­го паль­цем — плоть у не­го твер­же кам­ня. Пос­то­ял Тянь-тай, по­думал, де­лать не­чего, по­вер­нулся и ушел. Сел он на свою ци­нов­ку и от­пра­вил­ся ис­кать ре­ку Крас­ные пес­ки.

Ле­тит по не­бу Тянь-тай — об­ла­ко бе­лое, че­тыре ре­ки пе­реле­тел: од­ну кри­вую, дру­гую пря­мую, третью жел­тую, чет­вертую зе­леную, еще од­ну кри­вую, еще од­ну пря­мую. Мчит­ся он над гор­ны­ми ре­ками — во­да мел­кая, пе­на бе­лая. Мчит­ся он над бур­ны­ми ре­ками, хо­дят по ним вол­ны — рыбьи че­шуй­ки. Де­вянос­то де­вять рек Тянь-тай об­ле­тел, ты­сячу раз по де­вять­сот де­вянос­то де­вять верст про­летел и од­нажды ут­ром уви­дел ре­ку — во­да в ней чис­тая, проз­рачная, пос­мотришь — дно вид­но. Опус­тился юно­ша на бе­рег, на бе­регу крас­ный пе­сок блес­тит, от не­го и во­да крас­ной сде­лалась. В ре­ке ви­димо-не­види­мо чер­ных рыб пла­ва­ет взад-впе­ред, взад-впе­ред — чел­ночки сну­ют. Ду­ма­ет юно­ша: «Не ина­че как это и есть та са­мая ре­ка, ко­торая «Крас­ные пес­ки» зо­вет­ся. Но как тут отыс­кать ма­туш­ку Чер­ную ры­бу?» Стал юно­ша хо­дить по бе­регу, ду­мал, ду­мал и на­конец при­думал. По­шел он в де­рев­ню се­ти про­сить ры­бу ло­вить. Ус­лы­шали это лю­ди и да­вай его от­го­вари­вать:

— Не ищи ты, юно­ша, сво­ей смер­ти, не хо­ди чер­ных рыб ло­вить, у них ма­туш­ка са­ма Чер­ная ры­ба. Пусть луч­ше на­ши се­ти без де­ла сгни­ют.

Ус­лы­хал это Тянь-тай, и тре­вога его одо­лела. Сто­ял он, сто­ял, ду­мал, ду­мал, по­том взял се­ти и по­шел к ре­ке. Встал Тянь-тай на вол­шебную ци­нов­ку, заб­ро­сил се­ти в ре­ку и на­чал их по­тихонь­ку тя­нуть. По­палась в се­ти ть­ма-ть­му­щая чер­ных ры­бешек, бь­ют­ся, друг че­рез друж­ку пе­реп­ры­гива­ют. Не ус­пел юно­ша ог­ля­нуть­ся, а ре­ка за­бур­ли­ла, зак­ру­жилась. Ве­тер за­выл: у-у, об­ру­шил на Тянь-тая ла­вину во­ды. Ви­дит юно­ша — пло­хо де­ло, да как зак­ри­чит:

— Ле­ти!

Вмиг ци­нов­ка в воз­дух под­ня­лась. А во­да кру­жит­ся и то­же под­ни­ма­ет­ся вы­ше да вы­ше. Ух­ва­тил­ся юно­ша за се­ти, креп­ко дер­жит их обе­ими ру­ками, а сам кри­чит:

— Ле­ти, ле­ти, на вет­ру свис­ти!

На сто чжа­нов вверх под­ня­лась ци­нов­ка, а во­да ее до­гоня­ет, на де­вянос­то де­вять чжа­нов в воз­дух стол­бом взмет­ну­лась. Вы­ше са­мой вы­сокой го­ры под­нялся Тянь-тай, тут ве­тер стих, во­да в бе­рега опять вош­ла. Гля­дит Тянь-тай вниз, ви­дит — чер­ная ры­ба в зо­лотом убо­ре на во­де сто­ит, ни­как са­ма ма­туш­ка, го­лову зад­ра­ла и кри­чит:

— Эй, юно­ша! Взял ты на­до мной верх! От­пусти мо­их де­ток и про­си, че­го хо­чешь!

Толь­ко по­думал юно­ша, что на­доб­но на зем­лю спус­тить­ся, а ци­нов­ка уже ти­хонь­ко вниз по­лете­ла, до ма­куш­ки де­рева до­лете­ла, ос­та­нови­лась.

Го­ворит ма­туш­ке Чер­ной ры­бе юно­ша:

— Не на­доб­но мне зо­лота, не на­доб­но се­реб­ра, луч­ше дай мне иг­лу вол­шебную да ска­жи, как той иг­лой бес­смертно­го с го­ры Мэн­шань раз­бу­дить.

Сог­ла­силась ма­туш­ка и го­ворит:

— Ко­ли хо­чешь раз­бу­дить бес­смертно­го с го­ры Мэн­шань, возь­ми иг­лу, коль­ни его ра­зок — ми­гом прос­нется. Толь­ко преж­де от­прав­ляй­ся в вер­ховье ре­ки, в бух­ту Ста­рого дра­кона к тет­ке Ту­ань­да­нян. Она у ме­ня нын­че ук­ра­ла вол­шебную иг­лу, как раз, ког­да во­да из бе­регов выш­ла. Но этой бе­де по­мочь мож­но. Дам я те­бе лож­ку-ухо­вер­тку, вы­чер­па­ешь из бух­ты всю во­ду, иг­ла и оты­щет­ся.

Ска­зала так ма­туш­ка Чер­ная ры­ба, вы­тащи­ла из уха бе­лую блес­тя­щую лож­ку, бро­сила юно­ше. А Тянь-тай вы­пус­тил из се­ти ее де­ток — чер­ных ры­бешек. Заб­ра­ла их ма­туш­ка и вмес­те с ни­ми под во­ду уш­ла. При­шел Тянь-тай в де­рев­ню, от­дал хо­зя­ину се­ти, сел на ци­нов­ку и по­летел. Ле­тит и вниз смот­рит, на ре­ку. А ре­ка зме­ей вь­ет­ся, то впра­во по­вер­нет, то вле­во, то вле­во, то впра­во. Вдруг смот­рит юно­ша: го­ра пе­ред ним не­высо­кая по­яви­лась, вся крас­ная, крас­ны­ми кам­ня­ми усы­пан­ная, а на той го­ре зе­леные сос­ны рас­тут. Кра­сота та­кая, что и опи­сать не­воз­можно. «Так вот от­ку­да ре­ка Крас­ные пес­ки те­чет». По­думал так юно­ша, при­метил в ущелье за­водь — изум­руд зе­леный, опус­тился на зем­лю, су­нул в во­ду лож­ку-ухо­вер­тку, за­чер­пнул ра­зок — во­ды в за­води сра­зу на по­лови­ну уба­вилось. Тянь-тай опять лож­кой за­чер­пнул — то­го и гля­ди, до са­мого дна за­водь осу­шит. А на дне нет ни­чего, толь­ко ог­ромные че­репа­хи пол­за­ют. Са­мая боль­шая нес­коль­ко сот цзи­ней, по­читай, ве­сит. Втя­нула она го­лову в пан­цирь и жен­щи­ной с чер­ным ли­цом обер­ну­лась. Го­ворит ей юно­ша:

— Жи­во от­да­вай вол­шебную иг­лу, ко­торую ты ук­ра­ла, не то я всю во­ду из тво­ей за­води вы­чер­паю.

Пог­ля­дела че­репа­ха на Тянь-тая сер­ди­то, да де­лать не­чего, от­да­ла вол­шебную иг­лу. Взял юно­ша иг­лу в ру­ки, она тол­щи­ною все­го в два паль­ца, а тя­желая — на­силу под­ни­мешь.

Взял Тянь-тай вол­шебную иг­лу, сел на ци­нов­ку и по­летел к го­ре Мэн­шань. При­летел, ух­ва­тил­ся за трос­тник в три чжа­на вы­сотой, дер­нул его с си­лой, в тот же миг до­рога пе­ред ним от­кры­лась. При­шел он той до­рогой к бес­смертно­му, а тот как спал на ка­не ка­мен­ном, так и спит, хра­пит — гром в не­бе гре­мит. Вы­тащил юно­ша иг­лу, коль­нул ле­гонь­ко бес­смертно­го в ру­ку, а ста­рец по­вер­нулся, сел да как зак­ри­чит:

— Кто это уку­сил ме­ня?

От­ве­ча­ет ему юно­ша:

— Не ку­сал я те­бя, доб­рый ста­рец, раз­бу­дил, что­бы ты в од­ном доб­ром де­ле мне по­мог.

Рас­хо­хотал­ся тут бес­смертный и го­ворит:

— Не ина­че как Ишань­ская ста­руха про ме­ня те­бе ска­зала. Лад­но! Что за де­ло у те­бя? Вык­ла­дывай!

От­ве­ча­ет ему юно­ша:

— Об од­ном про­шу! По­моги мне из им­пе­ратор­ских по­ко­ев кар­ти­ну раз­до­быть, на ко­торой двор­цо­вая де­вица на­рисо­вана.

Хлоп­нул тут бес­смертный ру­кой по кам­ню и го­ворит:

— Ни­чего в том муд­ре­ного нет, охот­но по­могу те­бе, но знай, ни од­но­го де­ла я до кон­ца не до­вожу. А сей­час мне по­ра, ско­ро ночь на дво­ре. Ло­жись на мою по­душ­ку да спи. Во сне и уви­дишь, что я де­лать бу­ду.

Ска­зал так бес­смертный да как тол­кнет юно­шу! Сва­лил­ся Тянь-тай на кан ка­мен­ный, на ка­мен­ное из­го­ловье го­лову уро­нил и зах­ра­пел.

При­виде­лись юно­ше во сне раз­ные чу­деса. Уви­дел он, как ста­рец-ве­ликан из сто­роны в сто­рону кач­нулся, бе­лой ко­шеч­кой обер­нулся. Пом­ча­лась-по­лете­ла ко­шеч­ка в сто­лич­ный го­род, пе­реп­рыгну­ла че­рез крас­ную сте­ну. О ту по­ру уже вто­рую стра­жу от­би­ли. Юр­кну­ла ко­шеч­ка в им­пе­ратор­ские по­кои. Го­сударь с го­суда­рыней спят за цар­ским по­логом, рас­ши­тым зо­лоты­ми дра­кона­ми, а слу­жан­ки воз­ле по­лога сто­ят, но­ги ло­мит, гла­за зак­ры­ва­ют­ся, а они ни при­сесть, ни вздрем­нуть не сме­ют. Бе­лая ко­шеч­ка меж тем им­пе­рат­ри­цин по­яс ста­щила, неф­ри­том от­де­лан­ный, ти­хонеч­ко так, без шу­ма, как го­ворит­ся: ни доб­рые ду­хи про то не уз­на­ли, ни злые чер­ти не про­веда­ли. Схва­тила ко­шеч­ка по­яс в зу­бы, пе­рес­ко­чила че­рез од­ну двор­цо­вую сте­ну, че­рез дру­гую пе­ремах­ну­ла, по­бежа­ла прочь из го­рода, наш­ла вы­сох­ший ко­лодец и по­яс неф­ри­товый в не­го бро­сила. Рас­тре­вожил­ся тут Тянь-тай, зак­ри­чал и прос­нулся. А ста­рец-ве­ликан уже ря­дом сто­ит. Вско­чил юно­ша, тут бес­смертный зев­нул во весь свой ог­ромный рот и го­ворит:

— Ну вот, па­рень, чем мог, тем по­мог, а те­перь сам со­об­ра­жай, что даль­ше де­лать, я сей­час спать ля­гу, а ты ско­рее в сто­лицу сту­пай!

Сос­ко­чил Тянь-тай с ка­мен­но­го ка­на, а ста­рец улег­ся, по­ложил го­лову на ка­мен­ную по­душ­ку и зах­ра­пел. Хра­пит — гром в не­бе гре­мит.

Толь­ко рас­све­ло, сел Тянь-тай на вол­шебную ци­нов­ку и по­летел в сто­лицу. Сол­нце уже на три шес­та под­ня­лось, ког­да го­суда­рыня с пос­те­ли из­во­лила встать, на­чала при­чесы­вать­ся, умы­вать­ся да оде­вать­ся. Хо­чет платье на­деть — неф­ри­тово­го по­яса най­ти не мо­жет. У им­пе­рат­ри­цы од­ним по­ясом мень­ше ста­ло, а что тут под­ня­лось, ка­кой шум да крик! Как го­ворит­ся, не­бо рас­тре­вожи­ли, зем­лю с мес­та сдви­нули. Уж и не знаю, сколь­ко на­роду сна­ряди­ли тот по­яс ис­кать! Сколь­ко на­роду из-за не­го без­винно пос­тра­дало! Где толь­ко ни ис­ка­ли, ни­как най­ти не мог­ли. Из­дал тог­да го­сударь указ, и не­мед­ля на всех боль­ших ули­цах, в каж­дом ма­лом пе­ре­ул­ке тот указ на дос­ках раз­ве­сили. На нем чер­ной тушью на­писа­но: «Кто най­дет неф­ри­товый по­яс им­пе­рат­ри­цы, чин по­лучит, ко­ли по­жела­ет чи­нов­ни­ком стать. Пот­ре­бу­ет зо­лото да се­реб­ро — зо­лото да се­реб­ро по­лучит».

Уви­дал Тянь-тай дос­ку го­суда­реву, по­дошел и сор­вал ее. Ок­ру­жили юно­шу чи­нов­ни­ки, ко­торые за дос­кой прис­матри­вали, от­ве­ли к им­пе­рато­ру. Наб­рался Тянь-тай храб­рости и го­ворит:

— Из­давна снят­ся мне сны ве­щие. Вот и вче­ра при­виде­лось, буд­то ка­кой-то че­ловек неф­ри­товый по­яс го­суда­рыни в вы­сокий ко­лодец за го­родом бро­сил.

Ска­зал так юно­ша и по­вел всех чи­нов­ни­ков да пол­ко­вод­цев за го­род­скую сте­ну к вы­сох­ше­му ко­лод­цу. По­лез в ко­лодец ка­кой-то че­ловек и сра­зу на­шел по­яс.

Спра­шива­ет им­пе­ратор юно­шу:

— Чин те­бе по­жало­вать или де­нег хо­чешь?

От­ве­ча­ет ему Тянь-тай:

— Ни чи­на мне не на­доб­но, ни де­нег. Слы­хал я, что во двор­це есть кар­ти­на, на ко­торой двор­цо­вая де­вица на­рисо­вана. От­дай ее мне!

Об­ра­довал­ся го­сударь: кар­ти­на не сок­ро­вище, не из зо­лота — из бу­маги сде­лана.

Он тот­час же ве­лел при­нес­ти кар­ти­ну и от­дал юно­ше, да­же не пог­ля­дел.

Взял Тянь-тай кар­ти­ну, вы­шел из го­рода, сел на ци­нов­ку и вмиг до­ма очу­тил­ся, в сво­ей трос­тни­ковой хи­жине, на три час­ти раз­го­рожен­ной. Раз­вернул юно­ша кар­ти­ну, а на кар­ти­не та са­мая де­вица на­рисо­вана, ко­торую он тог­да ночью во двор­це ви­дел. Гля­дит юно­ша на кар­ти­ну, о бед­ной де­вуш­ке ду­ма­ет. Вдруг де­вуш­ка сош­ла с кар­ти­на, ря­дом се­ла. На за­пясть­ях зо­лотые брас­ле­ты, от них зо­лотые до­рож­ки бе­гут, в во­лосах се­реб­ря­ные цве­ты, от них во все сто­роны се­реб­ря­ные до­рож­ки рас­хо­дят­ся. По­весе­лела де­вуш­ка, раз­ру­мяни­лась, еще кра­ше ста­ла. Не поб­резго­вала она бед­ностью и, как бы­ла в зо­лотых брас­ле­тах, ста­ла по­могать ма­тери Тянь-тая стря­пать. Вско­рос­ти де­вуш­ка из двор­ца и Тянь-тай по­жени­лись и весь век в го­рах Ишань про­жили.