Сад нефритовой феи

Есть на све­те го­ра — «Оби­тель бес­смертных» зо­вет­ся. Пос­ре­ди го­ры сад, на­зыва­ют его са­дом Неф­ри­товой феи. Ну, что тут ска­жешь, ко­ли и не сад это вов­се, а так, склон по­логий. Не­ту там до­ма, нет дво­ровой сте­ны. Ста­рые лю­ди рас­ска­зыва­ют, буд­то преж­де на этой вы­сокой го­ре, кро­ме кам­ней, как го­ворит­ся, од­ни кам­ни бы­ли — ни де­рев­ца, ни кус­ти­ка, а про Оби­тель бес­смертных и го­ворить не­чего. По­ис­ти­не, бед­ная го­ра, то­щий хре­бет. Пло­хо жи­ли лю­ди, что вок­руг се­лились, ху­же не­куда. Хо­дили они на го­ру, ру­били кам­ни, про­дава­ли, тем и кор­ми­лись. Ве­тер ду­ет, сол­нце, пе­чет, нот гла­за за­лива­ет, во рту су­хо да горь­ко. Хоть бы два де­рева на го­ре вы­рос­ло! Пус­тые меч­ты. Раз­ве вы­рас­тет что-ни­будь на та­кой то­щей зем­ле? Но вот од­нажды на боль­шом кам­не пос­ре­ди го­ры пер­си­ковое де­рево вы­рос­ло. Дож­дем его хле­щет, сер­ди­тый гор­ный по­ток пе­сок да кам­ни вниз го­нит, а де­рев­це жи­вехонь­ко сто­ит, крас­ны­ми вет­ка­ми да зе­лены­ми листь­ями уб­ра­лось.

Жил о ту по­ру юно­ша. Каж­дый день хо­дил в го­ры ка­мень ру­бить. Заб­рел он как-то в те мес­та, там и ос­тался. Ник­то не знал его проз­ванья. Ве­тер в го­рах силь­ный, сол­нце жар­кое. по­тем­не­ло у юно­ши ли­цо, за­лос­ни­лось. И проз­ва­ли его лю­ди Ван Чер­ный — Ван Да-хэй. Ли­цо у Ва­на чер­ное, а сер­дце доб­рое. Рос­лым да креп­ким уро­дил­ся, ру­ки зо­лотые, а жи­вет бо­былем — ни же­ны, ни де­тей. Ему бы де­нег ско­пить, да где там! Пос­ледние шта­ны за­ложит, кур­тку про­даст, толь­ко бы по­мочь че­лове­ку. Прос­ла­вил­ся он сво­ей доб­ро­той на все де­рев­ни — и в юж­ной сто­роне и в се­вер­ной.

Идет Ван Чер­ный в го­ры ка­мень ру­бить, нет-нет да ми­мо пер­си­ково­го де­рев­ца прой­дет. И вот од­нажды за ночь де­рево из ма­лень­ко­го в боль­шое прев­ра­тилось, ро­зовы­ми цве­тами все усы­пано, зе­лены­ми лис­точка­ми ук­ры­то. Идет Ван Чер­ный ут­ром ми­мо де­рева, ти­хо вок­руг, ве­тер не ду­ет, вет­ви не ко­лышет. Толь­ко ро­син­ки-жем­чу­жины сту­чат по шта­нам да кур­тке — тук-тук-тук. Идет Ван Чер­ный под ве­чер до­мой опять ми­мо де­рева, сол­нце крас­ное, Ван та­кого ни­ког­да и не ви­дел, от цве­тов ве­ет све­жестью. Смот­рит юно­ша: ле­пес­тки плав­но-плав­но ле­тят пря­мо к не­му. По­дошел юно­ша к де­реву, и — не знаю, по ка­кой та­кой при­чине — по­чуди­лось ему, буд­то цве­ты улы­ба­ют­ся. Об­ра­довал­ся юно­ша, ку­да толь­ко ус­та­лость по­дева­лась. С той по­ры Ван Чер­ный неп­ре­мен­но от­ды­хал под де­ревом, ког­да воз­вра­щал­ся.

От­пра­вил­ся как-то юно­ша в го­ры, идет ми­мо то­го де­рева, смот­рит: все де­рево пер­си­ками усы­пано, круп­ны­ми, крас­ны­ми. Ве­тер вок­руг див­ный аро­мат раз­но­сит. Да­леко ушел юно­ша, ка­мень ру­бит, а в нос ему пер­си­ковый аро­мат бь­ет, драз­нит. Вре­мя бы­ло как раз шес­той ме­сяц. Сол­нце жар раз­ли­ва­ет — яд ядо­витый, кам­ни — же­лезо рас­ка­лен­ное, но­ги жгут. А у Ва­на туф­ли ды­рявые, го­лову прик­рыть не­чем. Трос­тни­ковой шля­пы и то нет. Ско­ро пол­день. Все пар­ни уш­ли тень ис­кать, а Ван знай ка­мень ру­бит, ру­кам от­ды­ха не да­ет. Ру­бил, ру­бил, аж в го­лове по­мути­лось, в гла­зах за­ряби­ло. Прис­ло­нил­ся он к кам­ню и не за­метил, как ус­нул. Уж и не знаю, сколь­ко вре­мени он прос­пал, а как прос­нулся, та­кое бла­женс­тво по­чувс­тво­вал, слов­но в прох­ладной во­де ис­ку­пал­ся. От­крыл юно­ша гла­за, смот­рит — тень над ним. Не зонт его от сол­нца ук­рыл, вет­ви час­тые да листья гус­тые. Пер­си­ки ру­мяные на вет­ках ви­сят, не по од­но­му — по два. Аро­мат див­ный вок­руг раз­ли­ва­ет­ся. Лис­тва ко­лышет­ся, прох­ла­ду на­вева­ет. Ван ми­гом вско­чил, а сам ду­ма­ет: «Кто это вет­ку та­кую боль­шую сру­бил да в зем­лю вот­кнул?» Ог­ля­дел­ся — пар­ни все в сто­рон­ке спят. Ух­ва­тил­ся Ван за вет­ку, хо­тел по­качать, а это не вет­ка — нас­то­ящее де­рево, кор­ни пря­мо в ска­лу уш­ли, в рас­ще­лину глу­бокую. Вдруг рос­ток по­явил­ся, круп­ным пер­си­ком обер­нулся. Ду­ма­ет Ван: «Что за ди­во! Од­но-еди­ное де­рево на го­ре рос­ло, по са­мой се­ред­ке, от­ку­да же дру­гое взя­лось?» Пог­ля­дел юно­ша на де­рево, пог­ля­дел и со­об­ра­жать на­чал, что­бы это зна­чить мог­ло. По­шел он на гор­ный склон. Быс­тро идет, но­ги са­ми не­сут. Бе­жит, аж сер­дце ко­лотит­ся. Под­бе­жал к то­му де­реву, что по са­мой се­ред­ке рос­ло. Вет­ки ка­ча­ют­ся, пер­си­ки све­жие, ру­мяные. Под од­ной вет­кой де­вуш­ка сто­ит, пер­си­ки со­бира­ет.

Пу­ще преж­не­го по­дивил­ся юно­ша. Что за де­вуш­ка? Не из ближ­ней де­рев­ни, не из даль­ней. Где толь­ко ни был юно­ша, а та­кой кра­сави­цы ниг­де не ви­дел. Ли­чико у нее — пер­си­ковый цвет ве­сен­ний, во­лосы — лис­точки зе­леные. Улыб­ну­лась де­вуш­ка — на ще­ках две ямоч­ки. Ру­кой мах­ну­ла, смот­рит Ван — с то­го мес­та, где он ка­мень ру­бил, что-то по воз­ду­ху плы­вет. Приг­ля­дел­ся, а это вет­ка, на вет­ке два ру­мяных пер­си­ка. Схва­тила де­вуш­ка вет­ку, к ство­лу при­ложи­ла — при­рос­ла вет­ка, буд­то всег­да здесь бы­ла. Не ус­пел Ван опом­нить­ся, а де­вуш­ка сор­ва­ла два круп­ных пер­си­ка, в не­го бро­сила. Ван, буд­то и не хо­тел, а сам ру­ку про­тянул, пер­си­ки пря­мехонь­ко на ла­донь и опус­ти­лись. Де­вуш­ка сме­ет­ся, за­лива­ет­ся. Зас­ты­дил­ся юно­ша, не зна­ет, ку­да де­вать­ся. А де­вуш­ка вдруг пе­рес­та­ла сме­ять­ся, ру­кой мах­ну­ла — ешь, мол, пос­ко­рее пер­си­ки. От­ку­сил Ван ку­сочек, пер­сик слад­кий — во­да ме­довая. Взял и съ­ел его це­ликом — прох­ладно ста­ло юно­ше, буд­то он в ре­ке ис­ку­пал­ся. Съ­ел юно­ша один пер­сик, съ­ел дру­гой. А де­вуш­ка опять за вет­ку ух­ва­тилась, пот­рясла. Поп­лы­ли пе­ред юно­шей ле­пес­тки, по­сыпа­лись. Вдруг смот­рит юно­ша — не сто­ит он боль­ше под пер­си­ковым де­ревом, сто­ит в до­ме, вок­руг все блес­тит, би­рюзой свер­ка­ет, на по­тол­ке боль­шой пре­боль­шой ру­мяный пер­сик на­рисо­ван.

Рас­сме­ялась де­вуш­ка и го­ворит:

— Звать ме­ня Юй-сянь. Я Неф­ри­товая фея, знаю я: на сто ли вок­руг не сы­щешь че­лове­ка луч­ше те­бя. Жи­вешь ты один, труд­но те­бе. Пой­дешь в го­ры ка­мень ру­бить, ми­мо это­го мес­та иди, не сво­рачи­вай, ко­ли что по­надо­бит­ся, ме­ня ра­зыщи.

Ска­зала так де­вуш­ка, еще ру­мяней ста­ла, еще яс­ней гла­за гля­дят — цве­ты пер­си­ка под ро­сой рас­пуска­ют­ся, ле­пес­тки на за­кате блес­тят.

Пог­ля­дел Ван Чер­ный на ее свет­лое ли­чико, пос­лу­шал ее ре­чи лас­ко­вые, уж так у не­го хо­рошо на ду­ше, так от­радно, а как ска­зать про то де­вуш­ке, не зна­ет.

Опом­нить­ся не ус­пел — ис­чезла де­вуш­ка. Смот­рит Ван — сей­час пар­ни к не­му по­дой­дут. Близ­ко они бы­ли, а ни­чего не при­мети­ли. Вид­но им толь­ко, как Ван под пер­си­ковым де­ревом сто­ит, на де­реве пло­ды крас­ные, листья зе­леные.

Во­ротил­ся Ван до­мой, а пе­ред гла­зами у не­го Неф­ри­товая фея. Спать лег, до по­луно­чи так и не ус­нул. Мо­жет, это фея его пер­си­ками сво­ими за­воро­жила. По­шел он на дру­гой день в го­ры. Быс­тро идет, быс­трее преж­не­го. Толь­ко све­тать ста­ло, а он уже у пер­си­ково­го де­рева сто­ит. Мор­гнуть не ус­пел, пе­ред ним от­ку­да ни возь­мись Неф­ри­товая фея, дом зе­леный би­рюзой свер­ка­ет. Сме­ет­ся де­ва, на юно­шу лу­каво пог­ля­дыва­ет. Пок­раснел юно­ша и го­ворит:

— Хо­чу я, чтоб ты мне кур­тку за­лата­ла, за тем и при­шел.

Об­ра­дова­лась Неф­ри­товая фея, сог­ла­силась. Чу­ет — не из-за кур­тки при­шел юно­ша ее ис­кать.

Го­ворит юно­ше фея:

— Знаю я, нын­че ночью ты ус­нуть не мог. Иди в дом, там кан есть, пос­пи нем­но­го.

Не­даром го­ворят: встре­тились чу­жие, ста­ли как род­ные. Ви­дит юно­ша — доб­ра да лас­ко­ва с ним де­вуш­ка, еще род­ней она ему сде­лалась. Пос­лу­шал­ся он ее, в дом во­шел, буд­то в свой собс­твен­ный, лег на кан и ус­нул. Взош­ло сол­нце, приш­ли пар­ни к пер­си­ково­му де­реву, смот­рят — Ван Чер­ный креп­ко спит, ря­дом его кур­тка чи­неная ле­жит.

С той по­ры Ван чуть не каж­дый день хо­дил к пер­си­ково­му де­реву на Неф­ри­товую фею пог­ля­деть. Дни длин­ные, дни дол­гие, чу­ют пар­ни не­лад­ное и спра­шива­ют как-то раз:

— Эй, Ван, ты за­чем к пер­си­ково­му де­реву хо­дишь? Пер­си­ков-то на нем ни од­но­го нет!

Ни­ког­да не врал Ван то­вари­щам, всю прав­ду им и вы­ложил. По­диви­лись тут пар­ни, за Ва­на по­радо­вались.

А на­доб­но вам ска­зать, был в двад­ца­ти ли от то­го мес­та у­ез­дный го­род, на­чаль­ни­ком там один чи­нов­ник, сто­лич­но­му са­нов­ни­ку род­ня. На­ел­ся он как-то, на­пил­ся, де­лать ему не­чего, си­дит и ду­ма­ет: «Все у ме­ня есть, и власть и бо­гатс­тво, че­го бы мне еще за­хотеть?»

Ду­мал, ду­мал и при­думал:

«На­до мне еще сад раз­бить, чтоб го­ры в нем бы­ли ис­кусс­твен­ные, озе­ра боль­шие, па­виль­оны, бе­сед­ки, га­лереи, те­рема по­нас­тро­ены, тог­да и же­лать боль­ше не­чего!»

Рас­сме­ял­ся чи­нов­ник от ра­дос­ти: «Сто­ит мне сло­во ска­зать, все бу­дет сде­лано».

Преж­де и вправ­ду так бы­ло; ска­жет чи­нов­ник сло­во — бед­ный люд кровь и пот ль­ет. Ста­ли пар­ней гнать по­вин­ность от­бы­вать, и Ва­на Чер­но­го то­же. С са­мого рас­све­та до­тем­на гру­зит он на тач­ку ог­ромные кам­ни, с го­ры в го­род их ка­тит. Одеж­да на нем в клочья изор­ва­лась, туф­ли до дыр про­тер­лись. До­катил он как-то свой ка­мень до се­реди­ны го­ры, а туф­ля возь­ми да и ра­зор­вись сов­сем, ни­как на но­ге не дер­жится. Вот юно­ша и го­ворит пар­ням:

— Вы ме­ня здесь по­дож­ди­те, а я к Неф­ри­товой фее сбе­гаю, поп­ро­шу туф­лю за­шить.

Сог­ла­сились пар­ни, смот­рят: Ван к пер­си­ково­му де­реву по­шел. Толь­ко он ото­шел, страж­ник на них на­летел, не стал ни о чем спра­шивать, да­вай всех без раз­бо­ру лу­пить. Тут Ван Чер­ный по­дос­пел. За­мах­нулся на не­го страж­ник, а его вдруг кто-то возь­ми да и схва­ти за ру­ку. Стал тут страж­ник са­мого се­бя по ли­цу хлес­тать: би-би, пай-пай! Боль­но ему, обе ще­ки уже вспух­ли, а он знай хле­щет, ру­ку ос­та­новить не мо­жет.

А пар­ни — кто так на не­го гля­дит, кто со сме­ху по­каты­ва­ет­ся, умо­ра, да и толь­ко! Встал страж­ник на ко­лени, хле­щет се­бя по ли­цу, а сам о по­щаде мо­лит:

— Прос­ти ме­ня! Прос­ти ме­ня! Прос­ти ме­ня! Ни­ког­да боль­ше ни­кого бить не бу­ду! Ска­зал он так три ра­за, вдруг слы­шит — жен­ский го­лос ему го­ворит:

— На этот раз про­щаю.

Тут толь­ко ру­ка у страж­ни­ка ос­та­нови­лась.

А сам он ис­чез — струй­ка ды­ма под вет­ром, — в у­езд ки­нул­ся. Все под­робно до­ложил чи­нов­ни­ку, как го­ворит­ся, от од­но­го до пя­ти, от пя­ти до де­сяти. По­дивил­ся чи­нов­ник, ве­лел обо­рот­ня не­мед­ля схва­тить и дос­та­вить. Не ус­пел Ван кам­ни с тач­ки сва­лить, как его свя­зали и в ямынь при­вез­ли. Да­ли со­рок па­лок, в тюрь­му бро­сили.

Уз­на­ли про то пар­ни, рас­тре­вожи­лись, рас­серди­лись, а по­том ту­жить ста­ли. По­тол­ко­вали про меж се­бя, по­сове­това­лись и ре­шили Неф­ри­товую фею най­ти. Ста­ли они в го­ры под­ни­мать­ся за кам­ня­ми и к пер­си­ково­му де­реву пос­пе­шили. По­дош­ли к де­реву — не зна­ют что де­лать. Вет­кам да листь­ям про бе­ду не рас­ска­жешь. Слы­шали они от Ва­на про Неф­ри­товую фею, да не ви­дел ее ник­то. Тут один из пар­ней зак­ри­чал гром­ким го­лосом:

— Вый­ди к нам, Неф­ри­товая фея! Де­ло есть! По­гово­рить с то­бой хо­тим!

Толь­ко он это крик­нул, как тот­час же раз­дался го­лос:

— По­годи­те, сей­час дверь отоп­ру!

За­шеве­лились лис­точки на пер­си­ковом де­реве, зад­ви­гались, в тот же миг уви­дели пар­ни: дом чис­тый би­рюзой свер­ка­ет, а са­ми они в том до­ме сто­ят. Толь­ко не ста­ли они дом раз­гля­дывать, де­вуш­ка их сво­ей кра­сотой по­кори­ла. Ря­дом с де­вуш­кой туф­ли ле­жат не­доши­тые. Тут и ду­мать не­чего, са­ма Неф­ри­товая фея им яви­лась.

Рас­ска­зали они ей все, как есть, по по­ряд­ку.

Рас­тре­вожи­лась фея и го­ворит:

— Не бой­тесь, я его вы­ручу.

Ска­зала она так, блес­ну­ла мол­ни­ей и ис­чезла.

О ту по­ру у­ез­дный на­чаль­ник как раз в боль­шом за­ле си­дел, властью сво­ей те­шил­ся, при­казы от­да­вал. Вдруг слы­шит го­лос с не­ба:

— Эй ты, про­даж­ный чи­нов­ник! За что в тюрь­му бро­сил Ва­на Чер­но­го? Это я тво­его страж­ни­ка по ли­цу хлес­та­ла! Что ты со мной сде­ла­ешь!

Под­нял на­чаль­ник го­лову — ни­кого нет. Гла­за вы­тара­щил. По­мощ­ни­ки его от стра­ха оне­мели — сло­ва вы­мол­вить не мо­гут.

А тут опять го­лос с не­ба:

— Эй вы, волчья стая! Вы­пус­ти­те Ва­на из тюрь­мы, да по­живей!

Ра­зоб­рал тут на­конец чи­нов­ник, что это жен­ский го­лос, наб­рался храб­рости и от­ве­ча­ет:

— Эй, кто это кри­чит там, в не­бесах?

Рас­сме­ялась фея зло и от­ве­ча­ет:

— Ду­ма­ешь, по­бо­юсь ска­зать те­бе, кто я? Я Неф­ри­товая фея.

Го­ворит чи­нов­ник:

— Один в у­ез­де гос­по­дин, один отец род­ной. За­хочу — го­рой се­реб­ро на­сыпет­ся, за­хочу — хра­мы друг под­ле друж­ки выс­тро­ят­ся. Ну-ка по­кажись, чтоб я на те­бя пог­ля­деть мог!

А фея знай по­теша­ет­ся над на­чаль­ни­ком:

— Хэ! Не ви­жу я ни­како­го чи­нов­ни­ка.

— Я са­мый и есть.

— А мне по­чуди­лось — это ку­ча на­воз­ная. Не­охо­та мне с то­бой раз­го­вари­вать! Мес­то свое ты не зас­лу­жил, за нес­коль­ко ты­сяч се­реб­ря­ных слит­ков ку­пил. Се­реб­ро ху­же на­воза во­ня­ет. Не­дос­то­ин ты ме­ня ви­деть.

Уж, ка­жет­ся, про все ему фея ска­зала, все ему при­пом­ни­ла, так нет же, ему и это ни­почем. Бы­ва­ют же та­кие лю­ди тол­сто­кожие на све­те. И го­ворит он фее:

— Ме­ня сам им­пе­ратор в седь­мой ранг про­из­вел, а Ван Чер­ный прос­той ка­мено­тес…

Раз­гне­валась фея, не да­ла чи­нов­ни­ку до­гово­рить, ру­га­ет его, по­носит, ни в чем-де ему с Ва­ном не срав­нить­ся — у Ва­на сер­дце доб­рое, че­ловечье, у чи­нов­ни­ка — злое, волчье. Ру­га­ет его фея, да так рас­па­лилась, что тол­сто­коже­го чи­нов­ни­ка про­няла. Не вы­дер­жал чи­нов­ник, пок­раснел, шея кровью на­лилась. А сде­лать ни­чего не мо­жет. Фея — она бес­плот­ная, влас­ти его не под­властна.

Ус­мехну­лась фея зло и го­ворит:

— Ты на ме­ня пог­ля­деть хо­тел, так пог­ля­ди луч­ше на мою си­лу вол­шебную!

Ска­зала так фея, и тот­час в дверь ве­точ­ка пер­си­ковая вле­тела. В са­мой се­реди­не за­ла опус­ти­лась. На кир­пичный пол кор­ни пус­ти­ла, вмиг в вы­сокое де­рево прев­ра­тилась. Ствол тол­стый — ни рас­ска­зать, ни опи­сать не­воз­можно. Упер­лось де­рево ма­куш­кой в кры­шу — за­шата­лась, за­ходи­ла кры­ша. Ви­дят страж­ни­ки да по­сыль­ные — пло­хо де­ло. Кто кри­чит, кто о по­мощи про­сит, кто пря­чет­ся, кто хо­ронит­ся. Сам на­чаль­ник пу­ще всех ис­пу­гал­ся, не до важ­ности ему сей­час, выс­ко­чил из за­ла — мышь трус­ли­вая. А ка­ра­уль­ные все врас­сыпную. Упал один из них на зем­лю — встать нет мо­чи. Стал мо­лить жа­лоб­но:

— От­пусти ме­ня, фея!

И слы­шит в от­вет:

— От­пустить я те­бя от­пу­щу, толь­ко во­рота тю­рем­ные отоп­ри пос­ко­рее!

Ка­ра­уль­ный и ду­мать не стал, сог­ла­сил­ся.

Слы­шит Ван кри­ки да шум сна­ружи, а что прик­лю­чилось, по­нять не мо­жет. Рас­пахну­лись тут во­рота тю­рем­ные. Об­ра­дова­лись уз­ни­ки, тол­пой на во­лю ри­нулись, вмес­те с ни­ми Ван Чер­ный за го­род­скую сте­ну вы­бежал, до­мой во­ротил­ся. На дру­гое ут­ро толь­ко соб­рался он в го­ры, во двор вы­шел, смот­рит: Неф­ри­товая фея вбе­га­ет. За­пыха­лась, во­лосы не­чеса­ны, платье мок­рое, на бро­вях ро­син­ки-жем­чу­жин­ки. По­дивил­ся Ван Чер­ный, не ус­пел рта рас­крыть, а фея ему и го­ворит:

— Не бу­дет те­бе житья от у­ез­дно­го на­чаль­ни­ка! Бе­жала я всю ночь, де­сять ты­сяч верст одо­лела, раз­до­была для те­бя до­лото вол­шебное. Возь­ми его…

Не ус­пе­ла де­вуш­ка до­гово­рить, за во­рота­ми кри­ки пос­лы­шались. Это у­ез­дный на­чаль­ник сол­дат пе­ших и кон­ных прис­лал Ва­на схва­тить. Взя­ла фея юно­шу за ру­ку и го­ворит:

— Бе­жим ско­рей!

Выб­ра­лись они за око­лицу, а сол­да­ты за ни­ми ки­нулись, до­гонять ста­ли. Вот уже и вер­ши­на го­ры близ­ко — сол­да­ты не от­ста­ют, то­го и гля­ди, нас­тигнут бег­ле­цов. Ос­та­нови­лась тут фея, ука­зала паль­цем на вы­сокий утес ка­мен­ный и го­ворит:

— Ван Чер­ный, Ван Чер­ный, возь­ми-ка мо­лот да ру­бани ра­зок вот здесь!

Пос­лу­шал­ся Ван фею, взмах­нул же­лез­ным мо­лотом, по до­лоту уда­рил, уда­ра не слы­хать, толь­ко заг­ро­хота­ло, за­гуде­ло вок­руг, смот­рит Ван: в ка­мен­ной ска­ле от­вер­стие круг­лое ве­личи­ной с во­рота. Прыг­нул Ван в то от­вер­стие. Заг­ля­нули в не­го сол­да­ты — Ва­на Чер­но­го и след прос­тыл. Во­ины, что пох­рабрее, внутрь вош­ли, ис­кать его пош­ли. Шли, шли, уж и не знаю, на ка­кую глу­бину заш­ли, вдруг слы­шат — во­да жур­чит. Ре­ка путь им прег­ра­дила, ши­рокая да глу­бокая — дна не раз­гля­деть. Во­да в ней быс­трая, на лод­ке поп­лы­вешь — лод­ку в ще­пы раз­не­сет. А на дру­гом бе­регу свер­ка­ет что-то, аж гла­зам боль­но. Пос­то­яли во­ины, пог­ля­дели, де­лать не­чего, по­вер­ну­лись, на­зад пош­ли.

С той по­ры ник­то боль­ше не ви­дал Ва­на Чер­но­го. Слух про­шел, буд­то он бес­смертным сде­лал­ся. И ста­ли на­зывать пе­щеру в той ка­мен­ной сте­не и са­му го­ру Оби­телью бес­смертных. Из пе­щеры час­тень­ко ту­ман бе­лый вып­лы­ва­ет, всю го­ру ук­ры­ва­ет. Ес­ли прис­лу­шать­ся хо­рошень­ко, слыш­но, как по го­рам раз­но­сит­ся: дин-дин, дан-дан, дин-дин, дан-дан, вро­де бы кто-то ка­мень бь­ет. Го­ворят, буд­то Ван Чер­ный и в пе­щере не си­дит без де­ла. Оно и прав­да. Ка­мень, ко­торый на той го­ре до­быва­ют, глад­кий, блес­тя­щий, слов­но шли­фован­ный. Ку­да ис­чезла Неф­ри­товая фея, ник­то не зна­ет. Толь­ко го­ра та вся по­рос­ла пер­си­ковы­ми де­ревь­ями. С той по­ры са­мую се­ред­ку го­ры, где рос­ло боль­шое пер­си­ковое де­рево, ста­ли на­зывать са­дом Неф­ри­товой феи. Как пой­дешь от са­да Неф­ри­товой феи к пе­щере, де­ревья все гу­ще, все пыш­нее ста­новят­ся. Это что­бы Ва­на Чер­но­го сол­нце не пек­ло, ког­да он к фее на­веды­ва­ет­ся. Бы­ва­ет, что ту­ман по­дол­гу над вер­хушка­ми де­ревь­ев пла­ва­ет, — это зна­чит, Ван Чер­ный с Неф­ри­товой фе­ей повс­тре­чались.