Бык Белый Носок

Про ко­го обыч­но рас­ска­зыва­ют вся­кие не­были­цы? Мы име­ем в ви­ду — про ка­ких жи­вот­ных? Ну са­мо со­бой, про не­быва­лых. Про чу­до-жи­вот­ных. Про та­ких, ко­торые или не­веро­ят­но ве­лики, или бе­га­ют не­веро­ят­но быс­тро, или не­веро­ят­но ум­ны.

А вот сей­час мы вам рас­ска­жем ис­то­рию про бы­ка, ко­торый был поч­ти сов­сем обык­но­вен­ным бы­ком, за ис­клю­чени­ем од­но­го ра­за, ког­да он ос­ра­мил­ся на свадь­бе, да так, что всем на­дол­го за­пом­нился этот слу­чай. Впол­не воз­можно, он был чу­точ­ку круп­нее и силь­нее обыч­ных бы­ков, что во­дились на юго-за­паде стра­ны, но прос­ла­вил­ся он сов­сем не этим.

Имя ему да­ли Бе­лый Но­сок, по­тому что од­на но­га у не­го вни­зу бы­ла бе­лая, как в нос­ке. Во­об­ще-то у не­го и в дру­гих мес­тах бы­ли бе­лые пят­на, собс­твен­но всю­ду, где он не был чер­ным, он был бе­лым. Его хо­зя­ин мель­ник Бернс каж­дый день са­дил­ся на не­го вер­хом и ехал на свою мель­ни­цу. В но­су у бы­ка тор­ча­ло коль­цо, а на ро­га бы­ла наб­ро­шена ве­рев­ка. Вмес­то сед­ла Бернс брал две дос­ки и пок­ры­вал их ста­рым ков­ри­ком. Ве­рев­ка спус­ка­лась вниз и под­хва­тыва­ла бы­ка под брю­хо, об­ра­зуя при этом стре­мена, что­бы мель­ник мог вдеть в них но­ги. Бе­лый Но­сок как буд­то и не воз­ра­жал, что на нем ез­дят вер­хом, точ­но на ло­шади, но, чес­тно го­воря, он прос­то не знал дру­гих бы­ков, кро­ме се­бя, и по­тому по­лагал, что бы­кам по­лага­ет­ся хо­дить под сед­лом.

Он не толь­ко дру­гих бы­ков не знал, но и не умел, как они, пу­гать лю­дей, гром­ко мы­чать и го­нять­ся за ни­ми по пас­тби­щу, под­да­вать ко­пытом бадьи с мо­локом и ки­дать­ся на крас­ную тряп­ку. Сло­вом, от­ста­лый он был бык, ес­ли пе­редо­вым счи­тать та­кого, ко­торый уме­ет бес­чинс­тво­вать.

И толь­ко в день этой са­мой свадь­бы в Бе­лом Нос­ке прос­нулся нас­то­ящий бык.

У мель­ни­ка Бер­нса бы­ла доч­ка по име­ни Се­сили. Она со­бира­лась за­муж за мо­лодо­го фер­ме­ра Клоп­шоу, и по это­му слу­чаю мель­ник Бернс ре­шил ус­тро­ить нас­то­ящий праз­дник. На свадь­бу до­чери он соз­вал гос­тей со все­го графс­тва. Всех приг­ла­сил, кро­ме од­но­го че­лове­ка, ко­торо­го зва­ли Сат Доб­ро­дейл. Вы, че­го доб­ро­го, еще по­дума­ете, что этот че­ловек и впрямь тво­рил доб­рые де­ла, как гла­сило его имя: был добр, доб­ро­жела­телен, доб­ро­сер­де­чен, доб­ро­душен, доб­ро­поря­дочен… А вот и нет, сов­сем на­обо­рот! Сат умел де­лать мно­го шу­ма из ни­чего. Он был при­рож­денный ин­три­ган, бес­со­вес­тный, бес­пардон­ный, бе­зудер­жный, бес­че­ловеч­ный, без­на­деж­ный смуть­ян и скан­да­лист. Ког­да он уз­нал, что его не приг­ла­сили на свадь­бу Се­сили, он тут же ре­шил от­кви­тать Бер­нсу и всем его гос­тям. Толь­ко вот как?

Он осед­лал му­ла, при­чесал­ся впер­вые за мно­го лет и при­пус­тил с го­ры к до­му мель­ни­ка.

Сат спря­тал­ся за са­ра­ем и под­смат­ри­вал от­ту­да, как все пь­ют-ве­селят­ся за сва­деб­ным сто­лом. Он го­лову сло­мал, все не мог при­думать, как же на­солить им. А что, ес­ли ос­тричь хвос­ты ко­ню же­ниха и ко­быле не­вес­ты? Но это по­каза­лось не­дос­та­точ­но обид­ным по срав­не­нию с той оби­дой, ка­кую на­нес­ли ему, Са­ту Доб­ро­дей­лу.

Он все еще об­ду­мывал план мес­ти, ког­да с зад­не­го дво­ра в сад заб­рел Бе­лый Но­сок. Он был все еще осед­лан, по­тому что в праз­днич­ной су­ете — шут­ка ли, доч­ки­на свадь­ба! — мель­ник Бернс за­был его рас­седлать. Бе­лый Но­сок при­нюхал­ся к боль­шой кор­зи­не, в ко­торой за­валя­лись ос­татки зер­на, и су­нул в нее нос.

Вот тут Са­та Доб­ро­дей­ла и осе­нило! Сат сде­лал шаг впе­ред и не­замет­но на­кинул кор­зи­ну Бе­лому Нос­ку на ро­га.

Поп­ро­буй­те-ка хо­дить с кор­зи­ной на го­лове! Да это ху­же, чем всле­пую. Ког­да бык под­нял го­лову и вдруг ни­чего не уви­дел, он за­бил хвос­том, по­вел го­ловой, взбрык­нул за­дом, ки­нул­ся в од­ну сто­рону, в дру­гую, за­топ­тался на мес­те, за­фыр­чал, вы­дув ос­тавше­еся зер­но из кор­зи­ны, и бро­сил­ся к до­му.

Он ре­вел гром­че гро­ма не­бес­но­го и тряс ро­гами, пы­та­ясь сор­вать с го­ловы кор­зи­ну. Со все­го раз­ма­ха он на­летел на зад­нюю сте­ну до­ма и раз­нес ее до ос­но­вания, чуть не при­давив бед­ную мыш­ку, ко­торая толь­ко ус­пе­ла вы­лез­ти из нор­ки, что­бы раз­до­быть се­бе ку­сочек сва­деб­но­го пи­рога. По­пятив­шись, Бе­лый Но­сок уда­рил зад­ни­ми но­гами по тол­сто­му де­реву. Оно так дро­жало, что по­теря­ло поч­ти всю свою лис­тву. Бе­лый Но­сок кру­жил­ся на мес­те, бры­кал­ся, ля­гал­ся и, на­конец, вло­мил­ся в мель­ни­кову па­секу. По­валил дю­жину уль­ев, и в миг еди­ный ста­ло тем­но от пче­линой ту­чи. Пче­лам бы­ло так тес­но в воз­ду­хе, что они на­чали жа­лить друг дру­га.

А зна­ете, что та­кое ужа­лен­ная пче­ла? Да это в сто раз ху­же, чем взбе­сив­ший­ся бык. Но да­же не­ужа­лен­ные пче­лы до то­го злые! Они тут же объ­яви­ли Бе­лому Нос­ку вой­ну не на жизнь, а на смерть и вих­рем на­лете­ли на не­го. И жуж­жа­ли и кру­жили над ним! Они так плот­но об­ле­пили бед­ное жи­вот­ное от кон­чи­ка но­са до кон­чи­ка хвос­та, что не то что яб­ло­ку — пше­нич­но­му зер­нышку нег­де бы­ло там упасть. А пче­лы, ко­торым не хва­тило мес­та на те­ле нес­час­тно­го бы­ка, за­те­яли дра­ку в воз­ду­хе за пра­во при­зем­лить­ся на не­го, хо­тя и так они усе­яли его, на­вер­ное, в де­сять сло­ев.

Бе­лый Но­сок и фыр­кал, и мы­чал, и ме­тал­ся ту­да-сю­да, не ви­дя ни зги. Да и что тут уви­дишь, ког­да пче­лы жуж­жа­ли и зве­нели над са­мой его го­ловой, зап­ря­тан­ной в кор­зи­ну. «Фыр, фыр!» — фыр­чал бык, и де­лалось чер­но от пчел, взмет­нувших­ся с его но­са вверх. Хвост Бе­лого Нос­ка мож­но бы­ло при­нять за су­чок вы­сох­шей сос­ны, пок­ры­той мо­хом. От пчел, об­ле­пив­ших его, бык ка­зал­ся ра­за в три гро­мад­ней. Та­кого ра­зоз­ленно­го и ра­зоби­жен­но­го бы­ка Сат Доб­ро­дейл еще сро­ду не ви­дел.

Бе­лый Но­сок, на­конец, доб­рался до чер­но­го хо­да в дом и пос­ту­чал по две­ри хвос­том, при этом не­ча­ян­но сор­вал ее с пе­тель и вло­мил­ся в дом. По не­лов­кости он нас­ко­чил на ста­рин­ные гол­ланд­ские ча­сы, сто­яв­шие на по­лу, за­цепил не­наро­ком ма­ят­ник, и ча­сы по­лете­ли на пол, а вмес­те с ни­ми ко­леси­ки и шес­те­рен­ки то­же по­кати­лись что ку­да, и пче­лы бро­сились их до­гонять. По­пятив­шись за­дом, бык за­дел нож­ку кро­вати и оп­ро­кинул ее. Взбрык­нув, он от­пра­вил нож­ку от кро­вати пря­мо в ок­но. Сле­ду­ющий его шаг хвос­том впе­ред был к бу­фету, ук­ра­шен­но­му по уг­лам рез­ны­ми ко­шеч­ка­ми. От стол­кно­вения тот грох­нулся на пол, и бед­но­му бы­ку ни­чего не ос­та­валось, как рас­топтать и прев­ра­тить в ка­шу все, что сто­яло в нем на пол­ках.

Гос­тям на свадь­бе пос­лы­шал­ся бы­ло ка­кой-то шум, но они так ув­леклись сма­кова­ни­ем сва­деб­но­го уго­щения, что слы­шали раз­ве что свое чав-чав-чав.

Бед­ный бык но­сил­ся как бе­шеный, ста­ра­ясь от­де­лать­ся от пчел, и вле­тел на хо­ду в кла­довую по со­седс­тву со сто­ловой. Ко­неч­но, все там по­лете­ло вверх тор­машка­ми — гли­няные гор­шки с со­лены­ми огур­чи­ками, бан­ки с ва­рень­ем, ма­рина­ды, меш­ки с зер­ном, пуч­ки су­шеных трав, бо­ле­уто­ля­ющая нас­той­ка опия, кор­зи­ны с яй­ца­ми, тык­ва, то­маты, би­доны с мо­локом, мас­ло­бой­ки.

Бли­же всех к сте­не в кла­довую си­дела мать же­ниха, ма­туш­ка Клоп­шоу. Но она бы­ла глу­ха как пень. Она вро­де и ус­лы­шала ка­кой-то шо­рох, но не ус­пе­ла со­об­ра­зить, что к че­му, как Бе­лый Но­сок уже вло­мил­ся в сто­ловую пря­мо сквозь сте­ну, гос­ти за­вопи­ли, за­виз­жа­ли и бро­сились от не­го врас­сыпную. Ма­туш­ка Клоп­шоу гла­зом не ус­пе­ла мор­гнуть, как очу­тилась пря­мо в крес­ле на сто­ле — это бык под­дел ее ро­гами и за­пулил на стол.

В сто­ловой бы­ли выс­тро­ены в ряд с пол­дю­жины сто­лов и по­лучил­ся один длин­ный стол, что­бы умес­ти­лись все приг­ла­шен­ные на свадь­бу. Бе­лый Но­сок рас­ки­дал все сто­лы, они взгро­моз­ди­лись у не­го один на дру­гой, и на са­мом вер­ху вос­се­дала бед­ная ма­туш­ка Клоп­шоу, от­би­ва­ясь от пчел и раз­ма­хивая ру­ками, как мель­ни­ца крыль­ями в вет­ре­ную по­году. В од­ной ру­ке — шляп­ка из на­бив­но­го сит­ца, в дру­гой — ку­риная нож­ка.

Би­тые та­рел­ки, жа­реная кар­тошка, ту­шеная ка­пус­та, сви­ные от­бивные, биф­штек­сы, суп, бо­бы, пе­ченые яб­ло­ки, пу­дин­ги, пи­рож­ки, да­же кус­ки сва­деб­но­го пи­рога — все сме­шалось, сби­лось, спу­талось, слов­но кто про­пус­тил все это че­рез мя­соруб­ку, а по­том еще при­пер­чил пче­лами. Бе­лый Но­сок ки­дал­ся и бры­кал­ся, все ле­тело из-под его ко­пыт — сто­лы, стулья, по­суда, еда — и че­рез вход­ную дверь, от­счи­тав семь сту­пенек, пря­мо на ули­цу. А сле­дом за сто­лами и про­чим сам он, ту­ша в пол­то­рас­та фун­тов, пе­реку­выр­нувшись че­рез го­лову, бух­нулся на этот ви­нег­рет из стуль­ев с се­лед­кой.

Бед­ный мель­ник Бернс вил­ся вок­руг, ко­лотил бы­ка по спи­не и во­пил:

— Тпру, ско­тина! Тпру, мой маль­чик!

Он схва­тил­ся за руч­ку кор­зи­ны и хо­тел сор­вать ее у бы­ка с го­ловы, но не ус­пел. Бе­лый Но­сок под­ско­чил, да так под­дал зад­ни­ми но­гами, что мель­ник Бернс по­летел вверх тор­машка­ми и при­зем­лился пря­мехонь­ко на спи­ну бы­ку. За­то кор­зи­на бы­ла у не­го в ру­ках!

Как толь­ко Бе­лый Но­сок уви­дел бе­лый свет, он стрях­нул с мор­ды пчел и по­нес­ся по пе­ре­ул­ку с та­кой ско­ростью, что у мель­ни­ка Бер­нса, ко­торый си­дел на нем вер­хом, во­лосы со лба спол­зли на­зад на це­лых два дюй­ма. Он впил­ся но­гами в ве­ревоч­ные стре­мена, а сво­бод­ной ру­кой схва­тил­ся за сед­ло, пре­дос­та­вив бы­ку бе­жать ку­да гла­за гля­дят. Но Бе­лый Но­сок не знал точ­но, ку­да луч­ше бе­жать, он мы­чал, топ­тался на мес­те, ки­дал­ся ту­да-сю­да, звал ло­шадей, при­вязан­ных к про­волоч­ной из­го­роди. Ло­шади в от­вет вски­нули го­лову и зар­жа­ли, а по­том выр­ва­лись на сво­боду и то­же по­бежа­ли. Пче­лы — за ни­ми, прав­да, боль­шая их часть, ос­та­лась вер­на Бе­лому Нос­ку, а за­од­но и мель­ни­ку Бер­нсу. Мель­ник от­би­вал­ся от них кор­зи­ной и так быс­тро вер­тел ею в воз­ду­хе, что ка­залось, в ру­ке у не­го не од­на, а по мень­шей ме­ре дю­жина точ­но та­ких кор­зин.

Пред­став­ля­ете, ка­кую пыль под­ня­ли Бе­лый Но­сок и ло­шади! Нас­то­ящую пыль­ную бу­рю! Так что все, что мог ви­деть ух­мы­ля­ющий­ся и до­воль­ный Сат Доб­ро­дейл, сто­яв­ший в сто­роне и по­чесы­вав­ший в за­тыл­ке, бы­ла пыль, пыль и пыль да ис­кры, вы­летав­шие из-под ко­пыт ло­шадей. Все, кто был на двух и на че­тырех но­гах, вклю­чая цып­лят и по­росят, ки­нулись бе­жать. Не­кото­рые убе­жали так да­леко, что по­теря­лись на­веки.

А гос­ти в до­ме мель­ни­ка, спа­са­ясь от пчел, вып­ры­гива­ли из окон, вы­каты­вались из две­рей, лез­ли че­рез ка­мин­ные тру­бы, ки­дались в пог­реб. Кто ус­пел рань­ше сбе­жать, ка­тались по по­лю, лез­ли на де­ревья, оку­нались с го­ловой в ре­ку. Же­них Клоп­шоу с воп­ля­ми «Чу­ма еги­пет­ская!» заб­рался под стог се­на.

Сат мур­лы­кал от удо­воль­ствия, как кот от сли­вок. Уви­дев не­вес­ту Се­сили, доч­ку мель­ни­ка, ко­торая, от­ма­хива­ясь от пчел, ска­тилась в хо­лод­ную реч­ку с мо­лоч­ным гор­шком на го­лове, он не спе­ша приб­ли­зил­ся к ней и за­гово­рил вкрад­чи­во:

— Ну как, ма­лют­ка Се­сили, про­води­те свой ме­довый ме­сяц? Я ви­жу, ме­ду вам хва­та­ет да­же здесь, в во­де. Слад­кая жизнь, а?

— Жат­книшь ты, шко­тина! — про­шам­ка­ла она из-под мо­лоч­но­го гор­шка, оку­на­ясь пог­лубже, что­бы по­топить всех пчел, об­ле­пив­ших ее. — О! Я вшя го­рю!..

— А вы по­сыпь­тесь со­дой, ста­нет лег­че. — И он по­вер­нулся, что­бы уй­ти: — Не ме­ша­ет и мне по­охо­тить­ся за мед­ком.

Се­сили при­под­ня­ла над го­ловой мо­лоч­ный гор­шок:

— Мо­жете одол­жить у ме­ня фунт мышь­яку, что­бы по­сыпать ваш ме­док!

— Да я тут при чем? — оби­дел­ся Сат. — Это все ваш бык-смуть­ян.

Но тут ух­мылка вдруг ис­чезла с его ли­ца, по­тому что в кон­це пе­ре­ул­ка по­явил­ся сам мель­ник Бернс, все еще с кор­зи­ной в ру­ках, что­бы от­ма­хивать­ся от пчел, но пче­лы, вид­но, уже вы­дох­лись, ус­та­ли, при­томи­лись. Сле­дом за мель­ни­ком Бер­нсом на не­кото­ром рас­сто­янии от не­го в клу­бах пы­ли по­явил­ся и Бе­лый Но­сок. Он так рас­пух от пче­линых уку­сов, что взду­май мель­ник Бернс его сей­час про­давать, он мог бы зап­ро­сить за не­го не как за од­но­го бы­ка, а как за це­лое ста­до. Да и сам мель­ник Бернс то­же рас­пух, слов­но то был не один Бернс, а два. Но и два Бер­нса мог­ли бе­гать все-та­ки дос­та­точ­но быс­тро. Прав­да, Сат Доб­ро­дейл мог бе­гать еще быс­трей! Что он и сде­лал. Уле­пет­нул че­рез ди­кие без­людные рав­ни­ны и го­ры на се­веро-за­пад, в Ка­наду. До­бежал он ту­да или нет, ни­кому не из­вес­тно, толь­ко боль­ше его в этих мес­тах не встре­чали. Про­шел слух, буд­то он рас­ка­ял­ся в слу­чив­шемся и го­тов был бить­ся го­ловой о ска­лы, толь­ко по­бо­ял­ся на­нес­ти им ро­ковой удар.

Что до Бе­лого Нос­ка, то он с тех пор так и не прис­ми­рел, и ник­то уже не смел ез­дить на нем вер­хом. Ког­да мель­ник Бернс наб­рался храб­рости, он все же по­дошел к не­му, снял с не­го сед­ло и пус­тил пас­тись на тра­ву в ком­па­нии дю­жины до­род­ных чер­но-бе­лых ко­ров.

Же­них Клоп­шоу, го­ворят, ос­та­вал­ся под сто­гом се­на еще це­лую не­делю, а не­вес­та Се­сили, на­вер­ное, ме­сяц, ес­ли не боль­ше, ни­как не мог­ла стя­нуть у се­бя с го­ловы мо­лоч­ный гор­шок. Впро­чем, все за­вер­ши­лось бла­гопо­луч­но, да­же для ма­туш­ки Клоп­шоу. К то­му вре­мени, что она су­мела спус­тить­ся на зем­лю с вер­ши­ны го­ры из сто­лов и стуль­ев, пче­лы ус­пе­ли так про­чис­тить ей уши, что она ста­ла слы­шать да­же собс­твен­ные мыс­ли, ес­ли толь­ко они не слиш­ком зве­нели в ушах.

Ну, а по­рося­та, ког­да ис­пу­гались бе­шено­го бы­ка и бро­сились бе­жать, до­бежа­ли до са­мой Мек­си­ки и ос­та­лись жить на мек­си­кан­ском по­бережье. Ис­пан­ское суд­но под­хва­тило от­ту­да на борт од­но­го бо­рова и нес­коль­ко сви­нок и дос­та­вило их в те­переш­нюю Ка­лифор­нию.