Дивовища

Рас­ска­зыва­ют, что в го­рах и до­линах Фо­рарль­бер­га, в осо­бен­ности же в Мон­та­фоне и Клос­терта­ле, во­дят­ся ди­кие лю­ди, му­жики и ба­бы, ко­торых на­зыва­ют здесь ле­шими, или еще ди­вови­щами. Все они ис­по­лин­ско­го рос­та, с ног до го­ловы во­лоса­тые и хо­дят всег­да в зве­риных шку­рах. Жи­вут они в ле­су, от­ли­ча­ют­ся не­обык­но­вен­ной хит­ростью и лов­костью, и при­том зна­ют мно­жес­тво вся­ких при­род­ных тайн. Лю­дям они обык­но­вен­но ни­како­го вре­да не при­чиня­ют, и да­же на­обо­рот, го­ворят, слу­ча­ет­ся, охот­но кресть­янам по­мога­ют.

С не­запа­мят­ных вре­мен во­дят­ся в здеш­них мес­тах эти са­мые ди­вови­ща, и мно­гие из них сов­сем уже древ­ние-пред­ревние. Вот был та­кой слу­чай. Раз соб­ра­лись му­жики од­ну боль­шую ел­ку в ле­су ру­бить. Толь­ко взя­лись за де­ло, как при­бежал к ним му­жичок ди­кень­кий, из ле­ших, и го­ворит:

Не ру­бите, брат­цы, ел­ку,
Мне по ней го­да счи­тать,
По­жалей­те вы игол­ки,
А не то мне по­мирать.

Дру­гой раз повс­тре­чал­ся один му­жик с ле­шачи­хой. По­шел он в лес по дро­ва. Вот ру­бит он се­бе дро­ва, толь­ко щеп­ки ле­тят, а тут от­ку­да ни возь­мись ле­шачи­ха яв­ля­ет­ся: усе­лась пря­мо на зем­лю, и да­вай тре­щать без умол­ку. Все-то ей ин­те­рес­но, обо всем ей знать хо­чет­ся. Му­жик на все ее расс­про­сы от­ве­ча­ет, все ей рас­толко­выва­ет. А она знай се­бе ка­ляка­ет, пря­мо рта не зак­ры­ва­ет, так что му­жику сов­сем уж нев­мо­готу ста­ло от ее стре­кот­ни. На­до­ела она ему как горь­кая редь­ка, и ре­шил он боль­ше ни на ка­кие воп­ро­сы не от­ве­чать. А она прис­та­ла к не­му: ска­жи да ска­жи, как те­бя зо­вут. Он возь­ми и бряк­ни «Я». Ле­шачи­ха ре­шила, что его и впрямь так зо­вут, ус­по­ко­илась и при­нялась опять за свое. Си­дит се­бе и все ме­лет да ме­лет. Рас­сердил­ся тут не на шут­ку Хан­нес — так зва­ли на са­мом де­ле ле­сору­ба — аж пок­раснел весь, да как ряв­кнет на ле­шачи­ху:
— Ах, ты ба­ба прок­ля­тая, да мо­жешь ты свой язык по­ганый уго­монить на­конец или нет?!

А та как ни в чем ни бы­вало бол­та­ет се­бе даль­ше, сып­лет воп­ро­сами, буд­то и не слы­шала ни­чего, и так ра­зош­лась, что са­ма не за­мети­ла, как ру­ка у нее в щель по­пала, ко­торая от то­го по­лучи­лась, что Хан­нес в пень свой то­пор вса­дил. У то­го уже пос­леднее тер­пенье лоп­ну­ло, вот и вы­тащил он быс­трень­ко то­пор, да и де­ру дал. А как вы­тащил он то­пор, так ру­ку-то ле­шачи­хе и за­щеми­ло. Боль­но ста­ло ей, зак­ри­чала, зап­ри­чита­ла она.

На крик при­бежал из ле­са сам ле­ший и спра­шива­ет ее, кто же это с ней та­кое сот­во­рил. А она от­ве­ча­ет:
— Я! Я!

Ле­ший, го­ворят, чуть не по­мер со сме­ху от­то­го, что же­на так са­ма се­бе уд­ру­жила, хоть она-то и ни при чем тут бы­ла. Хо­хотал он, хо­хотал, все ни­как ос­та­новить­ся не мог, а же­на его тем вре­менем с пнем в об­нимку си­дела, из­ны­вая от бо­ли. Но как ни смеш­но ле­шему все это бы­ло, приш­лось ему по­том все же не­мало по­возить­ся, чтоб же­ну свою ос­во­бодить.