Материнская любовь

Дав­ным-дав­но в де­рев­не, не­пода­лёку от го­рода Кэ­сона, жи­ла бед­ная кресть­ян­ская семья. Муж ра­ботал на по­ле у бо­гато­го со­седа, а же­на пек­ла на про­дажу ри­совые хлеб­цы. Так и жи­ли они, сво­дя кое-как кон­цы с кон­ца­ми.

И был у них сын Хан Сек Бон, ко­торо­го они лю­били боль­ше жиз­ни. Друж­но жи­ла семья бед­ня­ка, по­ка не наг­ря­нула на них не­поп­ра­вимая бе­да: отец тя­жело за­болел и умер. Уми­рая же, ска­зал он сво­ей же­не:

— Пусть наш сын бу­дет учё­ным, и тог­да все его ста­нут ува­жать.

И же­на по­обе­щала му­жу вы­пол­нить его пос­леднее же­лание.

Ког­да Хан Сек Бо­ну ис­полни­лось семь лет, мать ска­зала:

— По­ра вы­пол­нить во­лю от­ца. Де­сять лет пред­сто­ит те­бе про­вес­ти в уче­нии. Ты поз­на­ешь за это вре­мя ты­сячу и­ерог­ли­фов, вы­учишь луч­шие сти­хи, на­учишь­ся ме­дици­не и проч­тёшь кни­ги фи­лосо­фов. Пос­ле это­го ты смо­жешь вы­дер­жать эк­за­мен в Се­уле и ста­нешь учё­ным, как хо­тел отец.

Хан Сек Бон ушёл учить­ся в Кэ­сон, и мать ос­та­лась од­на в сво­ём ма­лень­ком до­мике. Ник­то в де­рев­не луч­ше неё не пёк ри­совых хлеб­цев. Они бы­ли и вкус­ны, и кра­сивы, всег­да оди­нако­вые, ров­ные, пыш­ные. И по­это­му все со­седи по­купа­ли хлеб­цы толь­ко у неё.

Не бы­ло та­кого ве­чера, что­бы мать не ду­мала о сво­ём маль­чи­ке. Она ску­чала без не­го, го­рева­ла и пла­кала. По но­чам мать выс­чи­тыва­ла, сколь­ко лет, ме­сяцев и дней прой­дёт, преж­де чем она уви­дит до­рого­го сы­на.

Но дней до встре­чи ос­та­валось ещё мно­го.

И вот как-то ве­чером мать ус­лы­шала близ чи­би чьи-то ша­ги. Она от­кры­ла дверь и уз­на­ла сво­его сы­на.

Мать ви­дела, что Хан Сек Бон из­му­чен даль­ней до­рогой, ей хо­телось бро­сить­ся к маль­чи­ку, при­жать его к сво­ей гру­ди.

Но она не сде­лала это­го. Она да­же не улыб­ну­лась сво­ему сы­ну, толь­ко спро­сила:

— По­чему ты вер­нулся рань­ше вре­мени? Раз­ве ты уже пос­тиг все на­уки и мо­жешь дер­жать эк­за­мен?

Хан Сек Бон не ожи­дал та­кого су­рово­го при­ёма от ма­тери. Он зап­ла­кал и ска­зал:

— Я очень ус­тал. Мно­го де­сят­ков ли про­шёл я пеш­ком и не ел со вче­раш­не­го ут­ра. На­кор­ми­те ме­ня, а ут­ром я всё вам рас­ска­жу.

Ах, как хо­телось ма­тери об­нять сво­его сы­на, по­цело­вать его, на­кор­мить луч­шим, что бы­ло в до­ме, и уло­жить на ци­нов­ку! Но она ни­чего это­го не сде­лала, а спро­сила сно­ва:

— Раз­ве ты уже пос­тиг все на­уки, ко­торые дол­жен был поз­нать за де­сять лет?

Сын от­ве­тил:

— Я изу­чил все на­уки, ко­торые по­лага­ет­ся прой­ти за де­сять лет, и по­тому вер­нулся к вам рань­ше вре­мени.

— Тог­да возь­ми кис­точку, тушь, бу­магу и на­пиши пер­вые де­сять и­ерог­ли­фов, — ска­зала мать.

Ког­да сын вы­нул из ме­шоч­ка, что ви­сел у не­го на по­ясе, тушь и кис­точку, мать за­дула ого­нёк све­тиль­ни­ка и ска­зала:

— Ты бу­дешь ри­совать в тем­но­те и­ерог­ли­фы, а я — печь хлеб­цы.

Че­рез не­кото­рое вре­мя мать вос­клик­ну­ла:

— Хлеб­цы го­товы!

И с эти­ми сло­вами она вновь заж­гла све­тиль­ник. Хан Сек Бон по­казал ма­тери свою ра­боту. В тем­но­те и­ерог­ли­фы выш­ли нек­ра­сивые, не­ров­ные, и в нес­коль­ких мес­тах бы­ли да­же кляк­сы.

Тог­да мать ска­зала:

— Пос­мотри на мои хлеб­цы.

Хан Сек Бон пос­мотрел на хлеб­цы. Они бы­ли ров­ные, кра­сивые, оди­нако­вые, ак­ку­рат­ные, точ­но мать пек­ла их при яр­ком све­те.

А мать по­ложи­ла на пле­чо сы­на ру­ку и про­мол­ви­ла:

— Воз­вра­щай­ся в Кэ­сон и при­ходи до­мой, ког­да ми­ну­ет срок и ты бу­дешь знать в со­вер­шенс­тве всё, что по­лага­ет­ся те­бе знать.

Взмо­лил­ся Хан Сек Бон:

— О, поз­воль­те мне ос­тать­ся хо­тя бы до ут­ра! Я шёл к вам не ос­та­нав­ли­ва­ясь мно­го дней и но­чей, и нет у ме­ня си­лы сно­ва ид­ти в та­кой да­лёкий путь.

— Нет у те­бя вре­мени для от­ды­ха, — от­ве­тила су­рово мать. — Вот те­бе на до­рогу хлеб­цы — и про­щай!

По­шёл Хан Сек Бон в тем­но­те по гор­ным тро­пам. Тя­жела бы­ла до­рога в древ­ний го­род Кэ­сон. Не раз прег­ражда­ли ему путь гор­ные по­токи и за­выва­ли поб­ли­зос­ти ди­кие зве­ри.

Хан Сек Бон шёл и горь­ко пла­кал. Ему ка­залось, что мать нес­пра­вед­ли­ва и жес­то­ка к не­му, что она раз­лю­била его за те го­ды, что про­жил он в Кэ­соне.

Ут­ром он раз­вя­зал пла­ток, в ко­тором ле­жали хлеб­цы, и сно­ва уви­дел, что хлеб­цы, ис­пе­чён­ные в тем­но­те, бы­ли прек­расны — один к од­но­му, один к од­но­му!

И тог­да Хан Сек Бон впер­вые по­думал: «Мать смог­ла в тем­но­те вы­пол­нить хо­рошо свою ра­боту, а я не смог. Зна­чит, она де­ла­ет своё де­ло луч­ше, чем я!».

По­думав так, Хан Сек Бон пос­пе­шил в Кэ­сон.

Прош­ло ещё пять лет — и вновь мать ус­лы­шала ве­чером ша­ги у сво­его до­мика. Она от­кры­ла дверь и сно­ва уви­дела сы­на.

Хан Сек Бон про­тянул к ма­тери ру­ки, но мать ска­зала:

— Все ли на­уки ты пос­тиг, что при­шёл до­мой?

— Все, — от­ве­тил сын.

И, вы­нув из ме­шоч­ка бу­магу, тушь и кис­точку, он за­дул све­тиль­ник.

Че­рез де­сять ми­нут Хан Сек Бон ска­зал:

— Мо­жете за­жечь све­тиль­ник!..

Мать ос­ве­тила ком­на­ту и по­дош­ла к сы­ну. Пе­ред ней ле­жал лист бу­маги, за­пол­ненный и­ерог­ли­фами. И­ерог­ли­фы бы­ли все чёт­кие, ров­ные, кра­сивые, один к од­но­му, один к од­но­му!

И тог­да мать вос­клик­ну­ла:

— Как я жда­ла те­бя! Как я сос­ку­чилась! Дай мне нас­мотреть­ся на те­бя, дай мне при­жать те­бя к сво­ей гру­ди!

…Прош­ли го­ды, и Хан Сек Бон стал зна­мени­тым учё­ным. Ког­да же уче­ники спра­шива­ли его, как он стал та­ким учё­ным, Хан Сек Бон от­ве­чал:

— Ма­терин­ская лю­бовь на­учи­ла ме­ня не ща­дить се­бя, де­лать всё хо­рошо и чес­тно. А кто де­ла­ет всё хо­рошо и чес­тно, тот мо­жет стать всем, кем за­хочет.