Про батрака и волшебную скрипочку

Рос у од­ной жен­щи­ны сы­нок единс­твен­ный. До двад­ца­ти лет по­ила она его, кор­ми­ла, а по­том и го­ворит:
— Сы­нок, при­дет­ся те­бе ид­ти слу­жить.
От­ве­ча­ет он:
— Ну что ж, ма­туш­ка, как по­жела­ешь. Пой­ду слу­жить.
А стал он к то­му вре­мени всем си­лачам си­лач, толь­ко ник­то о том не знал.
При­шел он в име­ние и го­ворит па­ну:
— Бу­дете мне пла­тить?
От­ве­ча­ет пан:
— Зап­ла­чу, ко­ли за­рабо­та­ешь.
И ве­лел ему зап­рячь де­сять во­зов и на­воз во­зить. Да са­мому и наг­ру­жать.
Взял па­рень воз за дыш­ло, взва­лил на спи­ну, от­нес ту­да, где на­воз сва­лен был, ра­зок ви­лами дви­нул — воз и по­лон.
Ис­пу­гал­ся по­мещик. Ви­дит — па­рень-то си­лач. И го­ворит:
— Янек, вот те­бе воз пше­ницы, ез­жай на мель­ни­цу.
А сам ве­лел наг­ру­зить не пше­ницы, а уг­лей да зо­лы. И на мель­ни­цу пос­лал его на за­кол­до­ван­ную. Чтоб ему от­ту­да на­зад не вер­нуть­ся.
При­ехал па­рень на мель­ни­цу, ви­дит — две­ри крест-нак­рест дос­ка­ми за­биты. Отод­рал он дос­ки, вхо­дит — ни­кого. Стал он меш­ки с во­за но­сить, ви­дит — не пше­ница это, а зо­ла да уголья. Вы­сыпал он их в ре­ку, по­шел в ам­бар, а там пше­ницы пол­ным-пол­но! Взял он пше­ницы, сколь­ко на­до, за­пус­тил мель­ни­цу и да­вай мо­лоть.
Ме­лет-ме­лет, и тут вдруг вхо­дит здеш­ний стар­ший черт и да­вай на не­го кри­чать! Что, мол, он тут де­ла­ет? Схва­тил па­рень чер­та, за­вязал уз­лом вок­руг жер­но­ва, а сам все ме­лет. Зак­ру­тилось все у чер­та в гла­зах, раз­вя­зал­ся он кое-как, уд­рал и боль­ше не по­казал­ся.
На­молол па­рень му­ки, при­вез в име­ние, приг­ро­зил па­ну, что­бы он в дру­гой раз с ним глу­пых шу­ток не шу­тил.
— Вот, — го­ворит, — при­вез вам му­ки, за ва­ши уголья.
А тут как раз нас­тал день свя­того Мар­ти­на.[4] И пог­нал его пан вон со дво­ра.
По­шел па­рень к дру­гому па­ну нас­чет ра­боты да пла­ты до­гова­ривать­ся. Пус­тился бы­ло тот с ним тор­го­вать­ся, а па­рень и го­ворит:
— Лад­но, не на­до мне пла­ты. А вот че­рез год на Мар­ти­на трах­ну те­бя ра­зок ру­кой по зад­ни­це.
Сог­ла­сил­ся пан. Бат­ра­чил па­рень на не­го це­лый год, а на Мар­ти­на стал свое тре­бовать.
Пан се­бе в шта­ны пе­рину за­тол­кал. А па­рень ед­ва за­мах­нулся — пе­рина лоп­ну­ла, перья по все­му име­нию! Дви­нул он па­на по зад­ни­це, из то­го и дух вон!
Крик-шум под­нялся, стра­жу выз­ва­ли.
— Хва­тай его! — кри­чат. — Каз­нить его!
Ра­зоз­лился па­рень.
— А ну вас всех! — го­ворит. — Не бу­ду я боль­ше здесь ра­ботать. Пой­ду к чер­тям в пек­ло на служ­бу.
При­шел он в пек­ло, там да­ют ему мун­дир же­лез­ный и го­ворят:
— Сно­сишь мун­дир до ды­рок — про­си, че­го хо­чешь. А до той по­ры не жди ни по­щады, ни ми­лос­ти.
Да­ют ему чер­ти ко­ня и воз, ве­лят из ле­су дро­ва во­зить да под кот­лы под­кла­дывать.
По­ехал па­рень в лес, на­ложил по­лон воз дров — ко­ню и не сдви­нуть.
— Эк ты ху­доба, — го­ворит па­рень. — На, по­ешь.
Тра­вы ему дал, ока­зал ко­ню ми­лосер­дие. И тут прев­ра­тил­ся конь в то­го са­мого па­на, ко­торо­го он по зад­ни­це трах­нул. Рас­ска­зал ему пан, что в пек­ле за обы­чаи.
— Это­го, — го­ворит, — мун­ди­ра ни­ког­да те­бе не сно­сить. Он же­лез­ный. Сту­пай-ка ты в го­род, ку­пи на­пиль­ни­ков, да ими ды­ры-то и прот­ри. А как прот­решь, иди к са­мому глав­но­му бе­су и го­вори: дес­кать, про­тер­ся ваш мун­дир. Да­дут те­бе зо­лота, сколь­ко хо­чешь, а ты зо­лота не бе­ри — про­си, что­бы доз­во­лили те­бе шу­бу в ко­тел об­макнуть.
Пан опять в ко­ня об­ра­тил­ся, а па­рень по­шел в го­род, ку­пил на­пиль­ни­ков, це­лый год ими драл мун­дир, на­делал в нем ды­рок. При­шел к са­мому глав­но­му бе­су и стал пла­ты тре­бовать. На­вали­ли ему чер­ти ку­чу зо­лота, еще ку­чу, а он от­ка­зыва­ет­ся.
— Дай­те, — го­ворит, — мне шу­бу в ко­тел об­макнуть.
Не доз­во­лили ему чер­ти. Схва­тил он сталь­ную ко­чер­гу и да­вай чер­тей лу­пить.
— Вы ж мне обе­щали все, что по­желаю!
— Дай­те ему, че­го про­сит! — кри­чат бе­сы.
Об­макнул он шу­бу в ко­тел, на­дел на се­бя и по­шел сво­ей до­рогой. Идет, ви­дит — луг зе­леный. Лег он на нем пос­пать, а с шу­бы-то его греш­ные ду­ши ту­чей по­сыпа­лись, овеч­ка­ми сде­лались и па­сут­ся на том лу­гу. А он спит.
Раз­бу­дил его ста­рый-ста­рый дед. Тол­ку­ет:
— От­дай мне этих ове­чек.
— А раз­ве они мои? — спра­шива­ет па­рень.
— Твои, — от­ве­ча­ет дед.
— Ко­ли мои, то за­бирай, — го­ворит па­рень.
— Че­го ты за них хо­чешь? — спра­шива­ет дед.
— Хо­чу я та­кую скри­поч­ку, что­бы, как за­иг­раю, все пля­сало.
— По­лучишь, — го­ворит дед.
— И еще хо­чу, что­бы по­вез­ло мне на этом све­те, а на том, что­бы по­пал я в рай.
И это обе­щал ему дед. Дал ему скри­поч­ку, пог­нал ове­чек, а па­рень даль­ше по­шел по до­роге. Идет, а навс­тре­чу воз. Ку­пец едет, гор­шки гли­няные ве­зет. Па­рень за скрип­ку! Конь зап­ля­сал, гор­шки зап­ля­сали, ку­пец зап­ля­сал на гор­шках. Всю по­суду по­бил.
По­бежал ку­пец в суд жа­ловать­ся. При­суди­ли пар­ня к смер­ти, при­вели под ви­сели­цу, спра­шива­ют, ка­кое у не­го пос­леднее же­лание. От­ве­ча­ет па­рень:
— Хо­чу по­иг­рать на скри­поч­ке.
Доз­во­лили ему судьи.
Толь­ко за­иг­рал он на скри­поч­ке, как и судьи, и все, кто там был, вста­ли в па­ры и пус­ти­лись в пляс. Пля­сали, пля­сали, по­ка он иг­рать не пе­рес­тал. Спра­шива­ет их па­рень:
— За та­кую-то му­зыку вы ме­ня к смер­ти при­гово­рили?
— Нет, — го­ворят судьи. — Нель­зя та­кого му­зыкан­та каз­нить.
Пар­ня от­пусти­ли, а куп­ца к смер­ти при­гово­рили. По­шел па­рень даль­ше, ви­дит — кос­тел. За­шел он в кос­тел, по­дошел к ал­та­рю — и по­мер.