Слово – серебро, молчание — золото

Всег­да вы­руча­ла прос­тачка му­жиц­кая сме­кал­ка, из лю­бой бе­ды он цел-нев­ре­дим вы­бирал­ся, мно­гих пус­тозво­нов да без­дель­ни­ков уму-ра­зуму на­учил, толь­ко вот свою же­ну, ко­торая не уме­ла язык за зу­бами дер­жать, дол­го не мог об­ра­зумить.

Как ста­рос­ту, хо­роше­го хо­зя­ина в муд­ро­го со­вет­чи­ка, прос­тачка все ува­жали и лю­били, по­это­му и же­на его мо­лодая бы­ла у лю­дей в по­чете. А она-то и во­об­ра­зи, что это ей муж обя­зан тем, что все се­ло им ува­жение ока­зыва­ет. Ма­ло то­го, что бы­ла она охот­ни­ца ля­сы то­чить — лю­бой сек­рет, бы­вало, вы­бол­та­ет со­сед­кам, — еще и заз­на­вать­ся ста­ла. А ведь от заз­най­ства до глу­пой спе­си, а от них — до ссор и раз­до­ров сов­сем ру­кой по­дать.

Пе­чалил­ся прос­та­чок, ду­мая об этих по­роках как-ни­как до­рогой ему суп­ру­ги. Дав­но со­бирал­ся он вы­лечить ее от глу­пос­ти, и план был об­ду­ман дав­но, но ле­карс­тво бы­ло уж очень горь­кое, а же­ну свою прос­та­чок лю­бил всей ду­шой. Все не мог он соб­рать­ся с ду­хом и прис­ту­пить к де­лу и, мо­жет быть, еще по­от­кла­дывал бы «ле­чение» со дня на день, ес­ли бы не слу­чай…

Па­хал он од­нажды це­лину и ле­мехом за­цепил за что-то твер­дое. Раз­греб зем­лю и уви­дел же­лез­ную крыш­ку. Глуб­же раз­рыл яму, ви­дит — же­лез­ная шка­тул­ка. При­под­нял крыш­ку, а там пол­но зо­лотых мо­нет.

Сна­чала он об­ра­довал­ся, но как по­думал, что од­но­му клад до­мой не снес­ти и при­дет­ся же­не рас­ска­зать, при­горю­нил­ся. Знал он, ка­кой язык у нее: все раз­болта­ет ку­муш­кам и со­сед­кам.

По­думал он, по­думал, по­том сно­ва за­сыпал клад зем­лей, мес­то от­ме­тил кам­нем, ближ­нюю бо­роз­ду пог­лубже про­пахал и пос­ле обе­да по­вел во­лов до­мой.

По­тол­ко­вал он с бра­том, ус­тро­или они все, как на­до, а по­том при­шел прос­та­чок до­мой, сел ря­дом с же­ной, по­весил го­лову, буд­то при­заду­мал­ся.

— О чем го­рю­ешь? — спро­сила же­на.
— Как не го­ревать, ког­да гос­подь бог пос­лал нам счастье, да бо­юсь, что не сла­дим мы с ним.
— Ка­кое же та­кое счастье бог дал, что нам с ним не сла­дить?
— Нын­че я на по­ле клад на­шел. Да поп­ро­буй возь­ми его — ведь ты все раз­болта­ешь. Лю­ди уз­на­ют, па­ну до­несут, и прос­ти-про­щай сок­ро­вище. Не слу­ша­ешь ты мо­их со­ветов, ни­как не вбить те­бе в го­лову, что сло­во — се­реб­ро, а мол­ча­ние — зо­лото.
— Ах, му­женек! Не­уж­то я се­бе враг? Да по­ка жи­ва бу­ду, ни­кому ни пол­сло­веч­ка не ска­жу, хоть ты ме­ня режь на кус­ки! А боль­шой клад? Где ты его на­шел?
— Ес­ли ни­кому не про­бол­та­ешь­ся, нын­че ночью пой­дем че­рез ро­щу и лу­га на на­ше по­ле и при­несем клад до­мой. Од­но­му мне его и с мес­та не сдви­нуть. Но толь­ко пом­ни: ни­кому ни гу-гу. Уз­на­ют, клад от­ни­мут, да еще и вле­пят — по­чему, мол, о на­ход­ке не со­об­щи­ли ку­да сле­ду­ет?

Же­на еще раз по­божи­лась, что бу­дет мол­чать, как ры­ба, и муж сде­лал вид, что ей по­верил.

Ну, взо­шел ме­сяц, взял прос­та­чок ло­пату и по­вел же­ну по тро­пин­ке на свое по­ле — вер­сты пол­то­ры-две хо­ду. Идут они мол­ча, же­на впе­реди пос­пе­ша­ет — уж очень ей не тер­пится на клад взгля­нуть. Вдруг уви­дала она вда­ли ого­нек и дым кос­тра, ос­та­нови­лась и спра­шива­ет му­жа:
— Что это за кос­тер?
— Это наш эко­ном с же­ной тай­ком пе­кут пан­ских по­росят и гу­сей, — от­ве­тил прос­та­чок.
— От­че­го ж не до­ма?
— Бо­ят­ся, что вы­даст их за­пах жа­рено­го. Ты иди, го­ловой не вер­ти, не то спот­кнешь­ся да упа­дешь.
— С че­го бы мне па­дать? До­рога ров­ная.
— Ты не зна­ешь, что пан в мож­же­вель­ни­ке воз­ле тро­пы кап­ка­ны на зай­цев ста­вит. Нас­ту­пишь — вот бу­дет де­ло!
— Мо­жет, уже по­пал­ся ка­кой, а? На­ут­ро бы­ло бы жар­кое.
— Вон там под кус­ти­ком на­лево всег­да сто­ит пет­ля. Хо­чешь — заг­ля­ни.
По­бежа­ла же­на к кус­ту, пос­мотре­ла и зо­вет:
— Му­женек, бе­ги сю­да!
— Ти­ше ты… Ну, что там та­кое?
— В кап­ка­не щу­ка, смот­ри, еще жи­вая! Как она сю­да по­пала? Ведь до реч­ки ша­гов пять­сот бу­дет.
— Как ту­да по­пала, спра­шива­ешь? Де­ло не хит­рое. Па­ны, они с не­чис­той си­лой зна­ют­ся, и от нее у них та­кие снас­ти да при­ман­ки, что не толь­ко ры­ба в кап­ка­ны на су­ше по­пада­ет, а да­же зве­ри в вен­те­ря ле­зут и в се­ти си­га­ют…
— Не­уже­ли прав­да? Пер­вый раз слы­шу!
— И не ди­во: мно­го ли ты жи­ла на све­те? Не ве­ришь — ос­мотри вен­терь. Его пан у бе­рега око­ло кам­ня ста­вит.
Же­на — вприп­рыжку ту­да. Заг­ля­нула в вен­терь и кри­чит:
— Ах, и прав­да! Смот­ри, в вен­те­ре за­яц си­дят, да так и бь­ет­ся, бед­няжка!
Прос­та­чок по­дошел, выс­во­бодил зай­ца, а тот как даст стре­кача, толь­ко его и ви­дели.
— Ах, ка­кой ты! За­чем зай­ца от­пустил? Дер­жал бы креп­че, — уко­рила его же­на, гля­дя, как уди­ра­ет за­яц.
— Пус­кай се­бе бе­жит. За пан­ско­го зай­ца во­лом не рас­счи­та­ешь­ся. Пой­дем быс­трей, а то пол­ночь близ­ко.
Идут даль­ше. Вдруг же­на нас­ту­пила но­гой на что-то мяг­кое. Наг­ну­лась и ви­дит на зем­ле оладьи. По­доб­ра­ла их. Толь­ко шаг­ну­ла — пи­рог ле­жит, за пи­рогом — опять оладьи, за оладь­ями — опять пи­рог.
— Что же это та­кое, му­женек? От­ку­да здесь пи­роги и оладьи?
— И это­го ты не зна­ешь? Нын­че ве­чером про­ходи­ла здесь оладь­евая ту­ча и стол­кну­лась с пи­рого­вой. Вот и по­сыпа­лись на зем­лю пи­роги да оладьи.
— Ах, му­женек! — за­вопи­ла вско­ре же­на, вой­дя в ро­щу. — Иди сю­да ско­рее! Смот­ри — пле­тень из кол­ба­сы/
По­дошел прос­та­чок и ви­дит — по­перек до­роги колья сто­ят, а на них кол­ба­сы плет­нем нак­ру­чены.
— Че­му удив­ля­ешь­ся? — го­ворит он же­не.
— Как че­му? Да где ж это слы­хано, что­бы в ле­су ста­вили плет­ни на кол­ба­сы?
— Наш пан и не та­кое мо­жет при­думать. Это он пос­та­вил, что­бы ник­то ночью в лес не ез­дил и дров не во­ровал. Пе­реле­зай ос­то­рож­ней! Не тронь кол­ба­су и сту­пай быс­трее.
Опять пош­ли они, а как ста­ли из ро­щи вы­ходить, вдруг пос­лы­шал­ся чей-то крик, вро­де ба­ран бле­ет.
— Ты слы­шишь? Что это та­кое?
— Ти­хо ты! Это на­шего па­на чер­ти на тря­сучей оси­не бре­ют. Кто с чер­тя­ми зна­ет­ся, дру­гих бра­доб­ре­ев не приз­на­ет.
Приш­ли они на паш­ню, от­ко­пали шка­тул­ку е зо­лотом. Нес­ли до­мой — об­ми­рали со стра­ху. Же­на в ха­ту юр­кну­ла, а прос­та­чок спря­тал шка­тул­ку в ук­ромном мес­те, а же­не по­том ска­зал, что на гум­не за­рыл.
Це­лый день хо­дила ба­ба са­ма не своя, так ее и под­мы­вало с кем-ни­будь по­делить­ся. На­конец не вы­дер­жа­ла, тай­ком по­бежа­ла к са­мой за­душев­ной ку­ме и под стро­жай­шим сек­ре­том все вы­ложи­ла.
Ча­су не прош­ло, а слух о най­ден­ном кла­де по­шел по всей де­рев­не, каж­дый еще и от се­бя при­бав­лял. К ве­черу дош­ло до па­на, что прос­та­чок на­шел де­сять шка­тулок с зо­лотом, а по­ка тас­кал их до­мой, на­дор­вался и зах­во­рал.
На дру­гой день выз­вал пан прос­тачка с же­ной и, си­дя на крыль­це, спра­шива­ет:
— Это прав­да, прос­та­чок, что ты по­зав­че­ра клад на­шел?
— От­ку­да ж это та­кой слух? — прит­ворно уди­вил­ся прос­та­чок.
— Не от­пи­рай­ся, твоя же­на са­ма всем рас­ска­зала.
— Я и не див­люсь. У нее в баш­ке дурь ка­кая-то си­дит, иной раз та­кое ляп­нет, та­кую ка­шу за­варит — во­век не рас­хле­бать. Про­сил я ее по-хо­роше­му не бол­тать глу­пос­тей — не слу­ша­ет­ся. Будь­те доб­ры, при­кажи­те эко­ному дать ей де­сяток пле­тей — мо­жет, очу­ха­ет­ся, а я спа­сибо ска­жу.
— Что? Это мне-то пле­тей?! — за­ора­ла в гне­ве же­на прос­тачка. — Ко­ли на то пош­ло, я всю прав­ду рас­ска­жу! Вер­но го­ворю, что муж по­зав­че­ра на­шел шка­тул­ку, я са­ма та­щила ее с ним до гум­на. Он там ее и за­копал!
— Пош­ли­те лю­дей па ва­ше гум­но. Пусть по­ищут, за пол­ча­са обо всем и доз­на­етесь.
Пос­ла­ли па гум­но эко­нома с людь­ми. Воз­вра­ща­ет­ся эко­ном и го­ворит:
— Все гум­но пе­реко­пали — ни­чего там нет,
— Так ты на­до мной шут­ки шу­тить взду­мала? — зак­ри­чал пан на ба­бу.
— Да что вы! Он где-то ее спря­тал, шка­тул­ку-то! Возь­ми­те его в обо­рот, не­бось, приз­на­ет­ся!
— Ой, ви­дите, пан, сколь­ко злос­ти и лжи в этой ба­бе! Сто­ило бы ее про­учить за это.
— Не верь­те! — за­вере­щала разъ­ярен­ная же­на. — Кля­нусь жизнью, наш­ли мы шка­тул­ку с день­га­ми. Да той ночью, ког­да, пом­ни­те…
— Ка­кой ночью? — спро­сил пан.
— Той са­мой, ког­да над лу­гом про­ходи­ла оладь­евая ту­ча и стол­кну­лась с пи­рого­вой. Я це­лый по­дол наб­ра­ла с зем­ли пи­рогов да оладь­ев.
— Что она го­родит, прос­та­чок?
— Ви­дите са­ми: чушь по­рет, и все!
— Сам ты чушь по­решь! За­был, что ли? Да той ночью, ког­да щу­ка уго­дила в кап­кан в мож­же­вель­ни­ке.
— Ког­да-ког­да? Да опом­нись ты! — ска­зал прос­та­чок.
— Ага! Вот те­бе и ког­да! По­дож­ди, еще не то за­по­ешь! Раз­ве не ты тог­да зай­ца из пан­ско­го вен­те­ря в ому­те вы­пус­тил? Что, за­был?
— Мо­жет, еще что сго­родишь?
— Сам ты го­родишь! Раз­ве не пе­реле­зали мы че­рез кол­басный пле­тень, ко­торый яс­но­вель­мож­ный пан пос­та­вил в ро­ще, что­бы у не­го дро­ва не кра­ли?
— Ба­ба от злос­ти му­жа ого­вари­ва­ет, не ина­че, — шеп­нул эко­ном па­ну на ухо. — При­кажи­те взгреть ее плеть­ми — мо­жет, и оду­ма­ет­ся.
— Не слу­шай­те, пан, сво­его эко­нома! И он хо­рош. Я в ту ночь сво­ими гла­зами ви­дела, как они с же­ной гос­под­ских гу­сей да по­росят на кос­тре жа­рили!
— Ну, те­перь и я ви­жу, что ба­ба рех­ну­лась! — за­хохо­тал пан. — Столь­ко злос­ти в те­бе, что каж­до­го го­това в лож­ке уто­пить, кто те­бе по­перек сло­во ска­жет! Да мой эко­ном всю не­делю по де­лам в го­роде был и толь­ко нын­че ут­ром вер­нулся!
— Мо­жет, и не он, а кто дру­гой! Да вы са­ми, паи яс­но­вель­мож­ный, на­вер­ное, пом­ни­те эту ночь!
— Я? С ка­кой бы это ста­ти?
— Да с той ста­ти, что в ту ночь па­на… Бо­юсь го­ворить, а то рас­серди­тесь.
— Не рас­сержусь, ко­ли прав­ду ска­жешь. Го­вори!
— Па­на той ночью чер­ти бри­ли на тря­сучей оси­не.
— Ну и ба­ба, ну и ба­ба! И ме­ня прип­ле­ла! Сту­пай до­мой, прос­та­чок, а ты, эко­ном, всыпь этой ба­бе двад­цать пле­тей и от­правь с глаз мо­их до­лой.
Че­рез пол­ча­са яви­лась же­на прос­тачка до­мой с пла­чем. Нес­коль­ко дней она на му­жа и гля­деть не хо­тела, но по­том все-та­ки здра­во рас­су­дила, что са­ма бы­ла ви­нова­та, а муж убе­рег от па­на день­ги, ко­торые им са­мим и де­тям их при­годят­ся. Сме­нила она гнев на ми­лость да та­кой ра­зум­ной ста­ла — пря­мо не уз­нать. С ку­муш­ка­ми, как преж­де, не бол­та­ла, муж­нин на­каз са­ма пом­ни­ла и де­тям все вре­мя пов­то­ряла: «Сло­во — се­реб­ро, мол­ча­ние — зо­лото».